0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Тест: Раннехристианская литература

Тест: Христианство в художественной литературе

«Мор­рель вскрыл пись­мо и прочёл:
«Доро­гой Максимилиан!
У бере­га вас ждёт фелу­ка. Джа­ко­по доста­вит вас в Ливор­но, где гос­по­дин Нуар­тье под­жи­да­ет свою внуч­ку, что­бы бла­го­сло­вить её перед тем, как она пой­дёт с вами к алта­рю. Всё, что нахо­дит­ся в этой пеще­ре, мой дом на Ели­сей­ских полях и моя вил­ла в Тре­по­ре — сва­деб­ный пода­рок Эдмо­на Дан­те­са сыну его хозя­и­на, Мор­ре­ля. Наде­юсь, маде­му­а­зель де Виль­фор не отка­жет­ся при­нять поло­ви­ну это­го подар­ка, ибо я умо­ляю её отдать париж­ским бед­ня­кам состо­я­ние, кото­рое она насле­ду­ет после отца, сошед­ше­го с ума, и после бра­та, скон­чав­ше­го­ся вме­сте с её маче­хой в сен­тяб­ре это­го года.
Попро­си­те анге­ла, охра­ня­ю­ще­го отныне вашу жизнь, Мор­рель, не забы­вать в сво­их молит­вах чело­ве­ка, кото­рый, подоб­но сатане, возо­мнил себя рав­ным Богу и кото­рый понял со всем сми­ре­ни­ем хри­сти­а­ни­на, что толь­ко в руке Божьей выс­шее могу­ще­ство и выс­шая муд­рость. Быть может, эти молит­вы смяг­чат рас­ка­я­ние, кото­рое я уно­шу в сво­ём сердце.
Вам, Мор­рель, я хочу открыть тай­ну иску­са, кото­ро­му я вас под­верг: в этом мире нет ни сча­стья, ни несча­стья, то и дру­гое пости­га­ет­ся лишь в срав­не­нии. Толь­ко тот, кто был бес­пре­дель­но несчаст­лив, спо­со­бен испы­тать бес­пре­дель­ное бла­жен­ство. Надо воз­жаж­дать смер­ти, Мак­си­ми­ли­ан, что­бы понять, как хоро­ша жизнь.
Живи­те же и будь­те счаст­ли­вы, мои неж­но люби­мые дети, и нико­гда не забы­вай­те, что, пока не наста­нет день, когда Гос­подь отдёр­нет пред чело­ве­ком заве­су буду­ще­го, вся чело­ве­че­ская муд­рость будет заклю­че­на в двух словах:
Ждать и надеяться.
Ваш друг Эдмон Дантес,
граф Монте-Кристо»».

«Попа­да­ют­ся люди с талан­том, — гово­рил Нико­лай Нико­ла­е­вич. — Но сей­час очень в ходу раз­ные круж­ки и объ­еди­не­ния. Вся­кая стад­ность — при­бе­жи­ще нео­да­рен­но­сти, всё рав­но вер­ность ли это Соло­вьё­ву, или Кан­ту, или Марк­су. Исти­ну ищут толь­ко оди­ноч­ки и поры­ва­ют со все­ми, кто любит её недо­ста­точ­но. Есть ли что-нибудь на све­те, что заслу­жи­ва­ло бы вер­но­сти? Таких вещей очень мало. Я думаю, надо быть вер­ным бес­смер­тию, это­му дру­го­му име­ни жиз­ни, немно­го уси­лен­но­му. Надо сохра­нять вер­ность бес­смер­тию, надо быть вер­ным Хри­сту! Ах, вы мор­щи­тесь, несчаст­ный. Опять вы ниче­го­шень­ки не поняли».

Читать еще:  Из Евангелия или апокрифа?

««А апо­сто­ла Пав­ла… глав­ку ему мечом. а поче­му?» «Ихний царь не велел. Не то, что­бы доб­рый был, а закон такой. Апо­стол Павел рим­ский языч­ник был, поку­да не про­све­тил­ся… да какой был-то, самый лютый! всё ста­рал­ся, кого бы каз­нить за Хри­сто­во Сло­во. И пошёл он во град Дамас­кий хри­сти­ан тер­зать. И толь­ко ему к тому гра­ду под­хо­дить, — осле­пил его страш­ный свет! и слы­шит он из того све­та глас: «Савл, Савл! поч­то гонишь Меня? не смо­жешь ты супро­тив Меня!» Уж неиз­вест­но, ему, может, и сам Хри­стос явил­ся в том све­те. Он и ослеп, со све­ту того. И постиг истин­ную веру. Кре­стил­ся, и тут про­зрел, свя­тые моли­лись за него. С той поры уж он совсем дру­гой стал, и имя своё сме­нил, стал Пав­лом. И стал Хри­ста про­по­ве­ды­вать. А по пач­пор­ту-то — все буд­то языч­ник ихний. А у рым­ских языч­ни­ков сво­их рас­пи­нать нель­зя, а голо­вы мечом посе­ка­ют. Ему глав­ку и посек­ли мечом. Вот и постим­ся Пет­ров­ка­ми, из уважения»».

Тест: Раннехристианская литература

И Маркион, и Эпифан ссылались на послания апостола Павла; между тем сам их автор не сделал из своего учения столь разрушительных для конструктивной этики выводов, а ведь он, казалось бы, вплотную к ним подходит. «Свобода» — одно из ключевых понятий паулинистского словаря. «Господь есть дух, а где дух господень, там свобода» (II Кор., 3, 17), — но ведь так говорили и гностики, требуя полной свободы произвола для «духовных» людей, богоподобность которых уже не боится никакой скверны. Прямо произносится зажигательное слово: «Мне все позволено» (I Кор., 10, 23). Система религиозных запретов подвергнута разгромной критике: «Для чего вы, словно бы принадлежащие этому миру, держитесь постановлений: «не прикасайся», «не вкушай», «не дотрагивайся»? Это имеет только вид мудрости в выдуманном служении, смиренномудрии и изнурении тела» (Кол., 2, 20–23). И всякий раз, дойдя до грани нигилизма, паулинистская мысль делает резкий поворот, словесно фиксируемый характернейшим для Павловых посланий восклицаниям: «отнюдь!» (букв. «да не будет»). «Так что же? Станем предаваться греху, коль скоро мы не под законом, а под благодатью? Отнюдь!» (Рим., 16, 15).

Читать еще:  Тест: Библейская хронология: Книга Иисуса Навина

Выход из тупика паулинизм ищет в мистической диалектике свободы, которая должна быть осмыслена не как свобода произвола, а как свобода от произвола, как самоотречение и в этом смысле как «смерть»: человек свободен от «закона» лишь в той мере, в которой он «умер» для произвола (Рим., 6). В свободе человеку предлагается найти «благодать» — данную свыше возможность к выходу из инерции зла, и «любовь» — внутреннюю готовность к самоотречению. Любовь оказывается для паулинизма критерием всех ценностей, ибо на ней он, кроме всего прочего, строит свою утопию социальной этики: «Если я говорю на языках людей и ангелов, а любви не имею, я медь звенящая или кимвал бряцающий. Если я имею пророческий дар, и проник во все тайны, и обладаю всей полнотой познания и веры, так что могу двигать горами, а любви не имею, я ничто. И если я раздам все достояние мое, и предам мое тело на сожжение, а любви не имею, то все это напрасно. Любовь великодушна, милосердна, любовь независтлива, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своей выгоды, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; она все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит» (I Кор., 13, 1–7).

Послания апостола Павла тем и отличаются от бесчисленных памятников христианской назидательной словесности, что в них мысль идет через противоречия и мучительно борется сама с собою. Это придает паулинистским текстам пульсацию жизни. В них органично воспринята и по-новому разработана форма диатрибы с ее «полифоничностью» внутреннего спора, в ходе которого автор перебивает себя и спорит с возможными выводами из собственных рассуждений.

Послания апостола Павла, будучи тысячами нитей связаны с современной им литературной ситуацией, в то же время во многом предугадали стиль средневековой экспрессивности. В конце IV в. такой столп церковной литературы, сам оказавший колоссальное влияние на последующие века, как Иоанн Златоуст, не только чтил в Павловых посланиях священный текст, но и любовался ими эстетически; собственный стиль Иоанна, острый и напряженный, во многом конгениален этому образцу.

Читать еще:  Тест: Великий канон свт. Андрея Критского

Становление христианской литературы было для культуры Средиземноморья первых веков нашей эры важнейшим сдвигом, и притом не только идеологического, но и историко-литературного порядка. Во многих отношениях этот сдвиг имел разрушительный характер.

Но, как всегда бывает в подобных случаях, временное разрушение языковых форм обернулось его обогащением. Это выявилось уже к IV в., когда первоклассный стилист Иероним уже способен в переводе на латинский язык Ветхого и Нового Заветов намеренно воссоздавать

специфику их стиля, как эту специфику схватывает его воспитанный на Цицероне вкус, а Августин создает в своей «Исповеди» органичный и цельный сплав вергилианской классики, библейского лиризма псалмов и пафоса Павловых посланий. Одновременно в грекоязычной литературе уже упоминавшийся Иоанн Златоуст работает над таким же синтезом новозаветных интонаций с традициями аттического красноречия.

Раннехристианская литература дала важнейшие стимулы литературному развитию на языках народов Ближнего Востока — сирийском, мандейском, коптском и т. п. Но если с приходом ислама, который, впрочем, сам не смог бы возникнуть без этих стимулов, ближневосточный мир начинает строить свою культуру на иной основе, то для Европы на протяжении всего Средневековья чтимое наследие первых веков христианства остается мерой всех вещей, универсальным образцом для собственного творчества. Ренессанс и Реформация, создав более непринужденное отношение к священным текстам, одновременно создали предпосылки для собственно эстетического их переживания. Это в известной мере выявилось уже у М. Лютера, в переводе обоих Заветов заложившего основы немецкой стилистики. В новоевропейской литературе словесный строй Библии долгое время служит благотворным противовесом к слишком формализованному миру классицистической традиции, предлагая более динамичную и экспрессивную систему образов; обращение к нему было типичным для стиля барокко, сентиментализма, «бури и натиска» и т. п. Постепенно библейские обороты теряют связь с христианской идеологией, оставаясь знаками сверхобычного эмоционального напряжения и размаха. Таким образом, работа первых христианских авторов, связавших европейскую традицию с наследием Ветхого Завета и создавших собственный мир образов, находит отклики на всем двухтысячелетнем пути европейского литературного развития.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector