0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

PUBLIC BLOG

PUBLIC BLOG


Фото: РИА Новости

Как православие пришло в российскую политику и в чем состоит проект «православной цивилизации». Как следует оценивать риски политизации церкви в духе имперского строительства и до какой степени политические взгляды верующих контролируются государством. Зачем представители РПЦ рассуждают о том, что русские созданы для войны. О феномене политического православия «Новой» рассказал исследователь проблемы, религиовед Борис Кнорре, доцент Высшей школы экономики.

— В России появилось множество людей, которые заявляют свои политические лозунги, опираясь на православие. Как это стало возможным?

— Политизированные группы, примыкающие к церкви, существовали в течение всех 90‑х среди церковно-монархических низов. Епископат тогда препятствовал этой политизации. Ключевое изменение произошло в 2004 году, когда будущий патриарх Кирилл, тогда митрополит, представил на Всемирном русском соборе так называемую доктрину православной цивилизации. Он фактически взял за основу мысль Сэмюэля Хантингтона из его работы «О столкновении цивилизаций» и заявил, что мы должны представлять собой одну из них. Православная цивилизация была представлена им как особое геополитическое образование, состоящее из стран, здесь я буду цитировать, «на формирование культур которых православие оказало решающее влияние — это Болгария, Белоруссия, Греция, Кипр, Македония, Россия, Румыния, Сербия, Черногория, Украина». С православной цивилизацией Кирилл также связал диаспоры, существующие по всему миру.

Будущий патриарх тогда ограничился декларациями, а о самом политическом православии вскоре высказался критически. А вот Всеволод Чаплин буквально в то же время начал озвучивать конкретные и весьма радикальные принципы, на которых, по его мнению, должна строиться православная цивилизация. В том же 2004 году Чаплин в беседе на «Эхе Москвы» заявил, что христианство сможет иметь будущее в Европе, только если оно снова научит людей умирать и убивать. Два года спустя он опубликовал в журнале «Политический класс» статью «Пять постулатов православной цивилизации». Среди них Чаплин перечислял отказ от рыночной экономики, единство церкви, народа и государства, ведь разделенность есть греховность.

В 2006 году появляются статьи Егора Холмогорова. Слова Холмогорова об «атомном православии» начали со временем популяризировать и Чаплин, и Охлобыстин. В 2011 году Охлобыстин, выступая с так называемой «Доктриной‑77», рассуждает о том, что русские созданы для войны и что мы можем организоваться только в двух случаях — в храме для молитвы и на поле брани для битвы с врагом. Риторика «священной войны», очистительной брани против неправославного, греховного мира стала одним из центральных постулатов политического православия.

— Что вообще означает термин «политическое православие»?

— В 30‑е годы XX века понятие «политической религии» использовал философ Эрик Фёгелин, применяя его к правительственным тотальным идеологиям: коммунизму, фашизму, национал-социализму. Но сегодня понятие «политической религии» принципиально отличается от фёгелиновского. Это такое течение внутри религии, которое ориентировано на формирование гомогенного общества, построенного по религиозным принципам. Политическое православие претендует на деприватизацию религии, на экспорт соответствующих религиозно-нравственных норм за ограду церкви, на то, чтобы проникнуть во все сферы общества и определять жизненные правила не только религиозных, но и нерелигиозных людей. А это предполагает лоббирование соответствующих законов, тотальную переделку Конституции государства. Из политических религий больше всего преуспел в этом ислам. Но есть также «политический индуизм», политическими могут быть и протестантизм, и католицизм.

— Политические православные — это, по сути, фундаменталисты?

— Отчасти да, но есть отличия. Исследовательница процессов политизации религии Анастасия Митрофанова замечает, что фундаменталистам свойственно желание к инкапсуляции своего социального пространства, возвращения «к истокам» именно в рамках национального проекта, а политическое православие ставит куда более глобальные задачи.

— Сейчас в России власть использует православие в своих интересах или православие борется за власть?

— И то, и другое. И каждый шаг одного актора — власти или церкви — усиливает ответный шаг другого. В 90‑е, когда религия только-только была разрешена, в момент демократических преобразований православные сетовали, что перемены происходят без учета культурной и национальной роли православия. Церковное руководство и политически активные православные «низы» уже тогда нацеливались на то, чтобы воздействовать на элиту. Выделялась такая организация, как Союз православных граждан. Они говорили: мы не рвемся во власть, но наша цель — нравственный аудит, поддержка политиков и людей во власти с православным мировоззрением.

Этой группе всегда были свойственны имперские амбиции, даже тогда, когда они были непопулярны. Многие священники тяжело переживали разрушение СССР, в чем я мог убедиться лично. На одном церковном приходе, в который я ходил зимой 1991—1992 гг., это храм Ильи Пророка в с. Ильинское, гневные инвективы в адрес власти Ельцина, плач по ушедшему СССР были главной темой проповедей в конце почти каждой литургии. Похоже, что в сознании многих верующих советское прошлое вошло так крепко, что по мере ухода в прошлое стало сакрализироваться.

— Подобные идеи как раз «выстрелили» сейчас, во время украинского кризиса?

— Можно сказать, что да. Имперские идеи политического православия достаточно популярны в церковной среде. Верующие тяжело переживали разрушение СССР — в их сознании советское пространство было сакральной русской землей. Так что геополитические идеи вынашивались с самого распада Советского союза и в 2014 году получили возможность реализоваться. Однако если бы власти это было не нужно, то идеологов Русской весны не стали бы приглашать на федеральные каналы и в центральные СМИ.

— То есть власть принимает законы о защите чувств верующих и подобные им, чтобы воспитать эту кавалерию и в нужный момент ее на кого-то спускать?

— Нет, я бы не стал видеть в законе о защите чувств именно такой умысел. Власть просто идет навстречу, причем далеко не в той мере, в какой политические православные этого бы хотели. Они бы хотели большей радикальности от президента, например, в изоляции страны от западного мира.

— В ноябре, до увольнения со своей должности в патриархии, Всеволод Чаплин сделал такое заявление: «Мы начали отступать с Карибского кризиса, мы тогда испугались прямого столкновения. Нам нужно и можно было тогда настоять на своем… Мы или не будем жить никак, или не будем жить по тем правилам, которые нам навязываются извне кем бы то ни было».

— Чаплин еще в 2007‑м высказался в том духе, что для православных верующих намного хуже погубить свою душу в результате нашествия атеистов и иноверцев на нашу землю, чем погибнуть во всемирной ядерной катастрофе. А священник Иоанн Охлобыстин в 2011 году заявил: «Тогда у нас не останется другого выхода, как уничтожить весь остальной прогнивший насквозь пороками и равнодушием мир и покончить с собой в надежде, что из чудом уцелевших человеческих особей появится, наконец, новое, лучшее человечество». Но дело не в этих заявлениях, а в отсутствии ожидаемой христианской реакции со стороны духовенства. Патриарх уволил Чаплина лишь в прошлом декабре, а свои безумные идеи, оправдывающие право пожертвовать чужой жизнью ради защиты веры, Чаплин озвучивает уже более 10 лет. Где были голоса священнослужителей за исключением Кураева и еще нескольких человек?

— Но там же есть трезвые люди?

— Разумеется, причем я считаю, что их все-таки большинство. Но, во‑первых, они обычно пассивны, в отличие от политиканов и фундаменталистов, во‑вторых — не столь интересны СМИ, в‑третьих, не хотят обращать внимание на очевидный абсурд. И действительно, до 2014 года можно было смотреть на многие высказывания как на эпатаж ради красного словца. Но после трагедии с Донбассом это уже невозможно. Но, повторяю, в церкви много священников, которым не нужна политика, тех, кто не замахивается на мега-идеи, а предпочитает банальность добра.

— Есть ли в нынешней церкви люди с либеральной позицией?

— Когда-то либеральными можно было назвать идеи церковных реформ, высказанные священником Александром Борисовым, но он уже давно ничего не формирует. По-моему, сегодня понятие «либерал» вообще вышло за рамки содержательной идентификации, потому что многие используют его у нас в качестве ярлыка для обозначения «всего плохого», чтобы громить оппонента. Достаточно проявить где-то самостоятельную точку зрения, выступить с какой-нибудь инициативой — и все, ты уже «либерал». Идеи соборности, христианской солидарности общин, которые развивает, например, «Преображенское братство», возглавляемое священником Георгием Кочетковым, кто-то называет либерализмом, хотя на самом деле это попытка организации общины, стремление к осмыслению церковных традиций и евангельских норм, прежде всего нормы покаяния. В конце октября прошлого года они организовали покаянную акцию памяти жертв политических репрессий: в течение недели выходили зажигать свечи под именами репрессированных.

Читать еще:  В Нижегородской области сомневаются, что епархия поможет спасти урожай

Кстати, если применять сегодняшние критерии либерализма, то самым главным «либералом» окажется Всеволод Чаплин. После своей отставки он стал предлагать церковные реформы — выборность духовенства и епископов, требовать прозрачности церковного бюджета, упрекать церковное руководство в излишней роскоши его резиденций. Но это все после увольнения…

— А как же Кураев?

— Феномен Кураева, конечно, беспрецедентный. В условиях «установки на молчание», унификации мнений все-таки кто-то может говорить о том, что в «датском королевстве» не так. При этом Кураев не примыкает ни к какой идеологической партии — ни к «партии войны», ни к госпатриотам, ни к условным либералам.

— РПЦ как-то изменилась с приходом патриарха Кирилла?

— Кирилл поддержал то, что стало проявляться во второй половине нулевых. В первые десять лет постсоветского восстановления в церкви любили эстетизировать слабость: в духе юродства подчеркивали неустроенность как ценность, эстетику самоуничижения смаковали. Православные на фоне ухода от советских стереотипов и противостояния новой культуре успеха подчеркивали, что надо отказаться от погони за жизненными благами, чтобы получить блага от Бога. Эту парадигму стали критиковать в середине нулевых: если уж страна начала вставать с колен, то с колен должны были встать и православные. Кирилл помог придать этому процессу более системный характер. Но тут наступила другая крайность — триумфализм, ставка на протокол, отчетность, стремление подверстать церковь под четко отлаженный административный механизм. В 90‑е можно было иметь какие угодно недостатки, только бы не успешность. Уже в 2011‑м заговорили совсем другое.

— Я в ноябре ездила в Свердловскую область к деревенским пенсионерам, которым дрова на зиму помогает купить православная благотворительная организация. Поэтому много общалась с сельским священником. И у них там как будто 90‑е: мне жаловались, что все плохо, в церковь никто не ходит, денег нет, приходится восстанавливать храм подручными материалами.

— Многие приходы весьма бедные, и люди чувствуют этот диссонанс. У многих священников психология стигматизации осталась, и она уродливо сочетается навязываемой сверху психологией триумфализма. К идее величия обращаются как к оправданию лишений. Вместо поиска путей решения проблемы они обращаются к идее величия как к компенсации и оправданию этих проблем. Это зеркально нашей власти — понятно, что церковь не в вакууме существует, — но в церкви эта модель представлена еще ярче, чем в обществе.

— Тот священник еще сказал, что социальное служение для церкви вообще не главное: бабушкам дрова привозят, а они все равно в храм не идут. А пока мы душу не спасем, то есть в церковь не приведем, им ничто не поможет.

— Именно так, при этом церковные люди не всегда готовы признаваться в этой установке. Объяснения настоятеля прихода могут быть весьма завуалированными: мол, конечно, помогать очень нужно, это призвание церкви… Но «скорби», выпадающие на долю людей, приближают их к Богу. А на церковном приходе у такого священника могут присутствовать нуждающиеся прихожане, нуждающиеся в этой самой помощи, но не получающие ее. Тут всплывают патерналистские модели: если Бог, как отец, не наказывает человека, значит, он его оставил.

— То, что для власти церковь — полезный институт, понятно. Но всегда ли РПЦ будет опорой действующего режима? Украинские священники, например, выходили на Майдан.

— Это феномен нашего московского православия: сакрализация власти — часть духовной традиции. Но я бы не сказал, что наше политическое православие — безусловная опора режима. Не забывайте про довольно частые призывы к изменению Конституции РФ. На Украине священники относятся к власти более отстраненно, но идеализировать их тоже не стоит, есть и там свои политические приоритеты. Например, у Филарета (патриарха Киевского.Ред.) есть очень резкие заявления: что люди на Донбассе — это корень зла, что нужно создавать отдельный культ своих святых. Там сейчас свое политическое православие выстраивается.

— То есть можно сказать, что украинское православие на Майдане отстаивало себя перед московским?

— Киевский патриархат — да, а Украинская церковь Московского патриархата — нет, она отвергает лишь политическое православие, у них было специальное постановление в 2007 году, осуждавшее это явление. УПЦ МП, пожалуй, наименее политизированная церковь. Вообще, когда церковь должна балансировать между разными политическими силами, это заставляет ее оставаться самостоятельной, не прикипая к одной силе или власти.

— Может случиться так, что в нашей церкви появится новое течение — и РПЦ станет двигателем социальных изменений?

— По закону маятника, когда изменится политическим режим или общество устанет от искусственного триумфализма, то многие клирики и миряне могут спровоцировать изменения в церкви. Возможно, появится разделение на авторитаристов и тех, кто за общинную модель и самоорганизацию. Но соблазн смотреть на мир через образы войны, ощущать себя героем «священной битвы» слишком велик.

Наталия Зотова
Корреспондент

Помирать собирайся, а рожь сей.

Беседа заместителя главного редактора газеты «Завтра» Андрея Фефелова с главным редактором портала «Аминь» православным публицистом Владимиром Семенко.

Андрей Фефелов: Уважаемый Владимир Петрович, какова концепция ресурса под названием «Аминь»?
Владимир Семенко : Полностью он называется «Информационно-аналитический портал о религии «Аминь». Адрес: amin.su. Такой домен выбран достаточно случайно, но, наверно, промыслительно, что мы пребываем в зоне «su», где традиционно расположены ресурсы интернета, относящиеся не только к Российской Федерации, но ко всему постсоветскому пространству. Я «по совместительству» являюсь руководителем Аналитического Центра этноконфессиональных исследования, и получилось так, что сайт стопроцентно находится в русле научных интересов нашего Центра. Надеюсь, что аналитики, которые с нами сотрудничают, обретут здесь удобную и абсолютно бесцензурную площадку для своих публикаций, Хотя, конечно, раскрутка, продвижение сайта – не одномоментный процесс, особенно при ограниченном финансировании.

Здесь получилась интересная история. Я давно уже хотел создать подобный ресурс, но все не получалось по прозаической причине отсутствия необходимого финансирования. И тут на меня вышел один знакомый православный бизнесмен, который, ссылаясь на благословление своих духовников и советы старших товарищей, предложил мне в качестве главного редактора реализовать определенную концепцию сайта. Когда он по-своему, своими словами объяснил свой замысел, я вдруг с удивлением обнаружил, что он фактически говорит о том, что я сам, независимо от него, хотел осуществить уже сравнительно давно.

Свою цель мы видим в том, чтобы исследовать то, что происходит с религией в современном мире. В любой религии присутствует собственно религиозная, вероучительная составляющая, с позиций которой религия в первую очередь смотрит на мир. Но есть и такая неизбежная вещь, как влияние процессов, происходящих в современном мире, на религиозные институты. Многие исследователи сегодня говорят о постмодернизации всех сторон современной жизни, всех ее основных областей – экономики, политики, культуры и т.д. Но если этот процесс носит действительно всеобъемлющий характер, то может ли он не затронуть религиозные институты? Никак не может! Получается, что в своей практической жизни и деятельности эти институты начинают мутировать, вступая порой в довольно острое противоречие с собственной духовно-метафизической традицией. Что такое постмодернизация, если попытаться определить это явление максимально кратко? Каковы вообще основные определяющие черты этого могильщика «современности» – тотального постмодерна?

Ключевая из этих черт, так сказать, постмодернистская доминанта – это, как известно, тотальная плюральность, принципиальная установка на то, что мир плюрален – и только, что в мире (или вне мира, если иметь в виду теистические и креационистские его модели) отсутствует абсолют, абсолютное начало, определяющее собой единство мира. Эту революцию в сознании, произведенную постмодерном, нелегко сразу постичь во всей полноте. Никакого единства мира здесь принципиально не существует! Как не существует и центрального стержневого смысла культуры, для европейской традиции, понятное дело, основанной на христианстве. Постмодерн воспринимает наличие этого смысла как репрессию по отношению к личности и стремится убрать репрессию, сломать центральный стержневой смысл, перерубить, как в ряде текстов прямо формулируют постмодернисты, дерево этой репрессивной культуры. Об этом можно говорить долго, но для наших сегодняшних целей сказанного достаточно.

Что такое религия? Это, как опять-таки хорошо известно, связь человека с Богом, с абсолютным началом. А в постмодерне вообще нет и не может быть абсолюта! Разве это не мировая коллизия?!

Постмодерн целенаправленно уничтожает связь человека с его высшим смыслом, с духовно-метафизическим стержнем культуры, стремится превратить любую традицию, в том числе и религиозную, во внешний ярлык, лишенный глубинной метафизической связи с Богом, серьезного духовного содержания. Вместо religio, связи мы имеем здесь набор симулякров, чисто внешних и поверхностных ярлыков, знаков, предназначенных для игры, а не духовной работы, духовного развития (в чем всегда заключалась и заключается подлинная цель религии и прежде всего христианства). Когда такого рода интенции проникают внутрь религиозных институтов, начинается их упадок, внутреннее умирание. Внешне вроде бы все хорошо, некоторые религиозные институты могут даже активно демонстрировать тенденцию к росту и процветанию. А внутрь проникает гниль, разъедающая традицию изнутри, лишающая ее, если выразиться словами Л.Толстого, «живой жизни». И то, что мы порой принимаем за проявление религиозной традиции, просто несколько трансформированной в применении к условиям современной жизни, в действительности может оказаться в лучшем случае симулякром, а в худшем – страшным мутантом, враждебным той самой Традиции, от имени которой он выступает.

Читать еще:  Грузинская православная церковь выступает за расширение сотрудничества с РПЦ

— Нельзя ли пояснить на конкретных примерах?

— Ну вот, например, так называемый политический ислам. Теория конфликта цивилизаций внушает нам, что на нас наступает ислам, религия и цивилизация террора. Так ли это? Что, первый халифат с его цветущей культурой – это государство террористов? В действительности при внимательном и системном анализе выясняется, что под оболочкой ислама в мировом исламистском движении часто выступает такой страшный мутант, порой более чем далекий от собственно исламской традиции. Там много всего наворочено, в том числе с участием спецслужб Запада, прежде всего Британии и США.

Сюжет, связанный с деятельностью на Аравийском полуострове легенды британской intelligence – полковника Лоуренса, стал ныне уже достаточно хрестоматийным. О связи американцев (ЦРУ, и не только) и радикальных исламистских групп типа Аль-Каиды (с которыми они то активно борются, то заключают союз) сегодня только ленивый не знает. Суицидальная практика в суррогатном исламе, когда нашпигованный взрывчаткой террорист подрывает себя и вместе с собой уносит на тот свет жизни десятков мирных, невооруженных людей, не имеет ничего общего ни с каким щахидизмом. Шахид в традиционном исламе – это воин, погибший в бою, защищая свою веру, родину или семью. Взрыв в лондонском метро или недавний теракт в Бургасе, аналогичные случаи по всему миру, в том числе и у нас, в России, от которых за версту несет «специальным» запашком – причем здесь шахидизм, причем здесь ислам?

О том, какая пропасть пролегает между традиционным исламом и тем, что не вполне корректно часто именуют «ваххабизмом», свидетельствует весьма колоритная цитата из одного древнего арабского автора, которую приводит такой современный суфийский авторитет в России, как крайне почитаемый единоверцами дагестанский шейх Саид Афанди Чиркейский: «Ваххабиты подобны подставкам под котлами, горящими в самом центре ада». Вот вам и ислам! Но ведь существует немалое количество людей по всему миру, причем, по обе стороны барьера, которые вполне искренне верят в то, что это и есть ислам, и на этой вере строят свою кипучую деятельность!

— Это и есть постмодернизация?

— В широком смысле – да. В оболочке конкретно-исторической религиозной традиции выступает то, что на самом деле данной традицией не является, уничтожает ее изнутри. Ну, подробнее я писал об этом, в частности, в работе «Христианская цивилизация: новый перелом?», вошедшей в мою книгу «На обрыве времен».

— Но политический ислам – это, быть может, такой особый случай? Игры спецслужб, британский след, «большая игра»… Может, в других религиях ситуация не такая?

— Есть немало и других примеров. Вот, например, кришнаиты. Могут сказать, что это же древнейшая ветвь индуизма, уж здесь-то все максимально традиционно. В действительности Международное общество сознания Кришны, основанное в 1966 году в Нью-Йорке Бхактиведантой Свами Прабхупадой, по сути такой же модернизм по отношению к традиции индуизма, как суррогатный ислам – по отношению к традиции ислама, хотя сами современные кришнаиты в этом никогда не признаются, естественно.

Впрочем, от «мучеников террора» вы аналогичных признаний также ни за что и никогда не услышите.

Или, скажем, вот такая уже достаточно одиозная и набившая оскомину тема, как популярная каббала Лайтмана. Послушайте, каббала – это же средневековое эзотерическое учение; для того, чтобы стать посвященным каббалистом, надо родиться евреем и много лет учиться. Сам рабби Шимон бар Йохай, который считается автором главной книги каббалистов «Зогар», 13 лет изучал тайны каббалы, сидя в пещере. Да мы с вами не то чтобы каббалистические тексты, но и Талмуд долго читать просто не сможем, настолько это все в восприятии «внешних», скажем так, весьма специфично.

И вдруг возникает масса людей, кстати, часто довольно состоятельных, которые вяжут какие-то красные нитки себе на запястье и через полгода говорят: «Я каббалист, я последователь Лайтмана». С моей точки зрения, это все и есть симулякры, в которые постмодерн превращает религиозные традиции. Точнее, во всем этом причудливо перемешаны какие-то остатки традиционности и оторванные от своих духовных истоков ярлыки, внешние знаки, носящие, говоря мягко, довольно условный характер, свидетельствующие о вырождении людей и самих институтов, для подобного состояния которых самым подходящим и является постмодернистский термин «симулякр».

— Насколько можно понять, аналоги этому явлению вы видите и в христианстве? Что вы скажете, например, о пресловутом «политическом православии»?

— Ну, разумеется! «Политическое православие» – это частный вопрос, но вообще, то, что для христианства обозначенная выше проблематика более чем актуальна – это факт. Первое, что приходит на ум – это католическая теория «аджорнаменто», ставшая своего рода доминантой Второго Ватиканского собора. Попросту говоря, это приспособление Церкви к мiру, учение о том, что снижение порога аскетических требований, ослабление евхаристической дисциплины, упрощение, сокращение и перевод на современные языки богослужения – есть путь, абсолютно неизбежный и необходимый для Церкви в современном мире, который единственно может переломить негативный мегатренд, связанный с углублением секуляризации, привести к миссионерскому успеху. И именно опыт католиков, как уже неоднократно отмечалось, свидетельствует о ложности этой теории. Ведь католическая церковь после Второго Ватиканского собора, когда там у них полным ходом пошли все эти реформы, являет собой яркий пример глубочайшего кризиса и упадка! Нет, секуляризм не преодолеешь таким способом… Сближение Церкви с мiром приводит лишь к обмiрвщлению ее самой, а не к воцерковлению мiра.

— В Православии то же самое происходит?

— Конечно, причем, в мировом масштабе. Здесь еще надо сказать, что в России по сравнению с некоторыми странами Европы, где доминирует Православие, дела обстоят еще не так плохо, хотя мегатренд в целом также негативный. Все последние годы, годы нового патриаршества, прошли под знаком либеральных реформ. Я достаточно написал об этом, в том числе и на страницах вашей газеты, поэтому не буду повторяться. Кураев, один из главных идеологов всего безобразия, даже специальную книгу на эту тему написал, их своеобразный манифест – «Перестройка в Церковь». Там он прямо говорит, что «византийский» (то есть святоотеческий) метод миссии не годится, Византия де провалилась в плане миссии. Ну да, тысячелетняя православная империя провалилась, которая дала миру сонм святых отцов, все это глубочайшее богатство, дала высочайшего уровня тончайшую культуру, а эти не провалились со своими «миссионерскими шоу»… У них уже скоро голые бабы (а может и не только) в храмах плясать начнут…

— Вы про «Pussy Riot»?

— Ну да, про что же еще.

— Но позвольте, ведь акция «Pussy Riot» была направлена против Церкви! Так по крайней мере думают все вменяемые люди. Вы же не станете в полном противоречии с собственной теорией постмодернизации (которую, насколько я понимаю, все же воспринимаете как вполне негативный процесс, как метафизическую скверну) говорить, что это «древнерусское скоморошество», «юродский жест» и тому подобное?

— Конечно, не стану. Но в том-то и дело, что в самой РПЦ последние годы творилось нечто подобное, только не в столь ярко-вызывающей форме. Конкретные примеры я не раз уже приводил, в том числе и на страницах вашей газеты, в статье «Церковь и постмодерн», в частности. «Миссия» через субкультуры – это как раз любимая «фишка» перестройщиков в рясах. Дошутились, называется… Как там у Пушкина? «Ты звал меня? Я на зов явился». Кстати, если кто подзабыл, там через секунду Дон Жуан, подав руку статуе командора, проваливается в ад. То есть не сказано прямо, что в ад, но это и так ясно. Куда же еще? Если слишком увлечься заклинаниями по вызову какого-нибудь духа (в данном случае – духа «новой миссии» и «церкви будущего», основанной на «открытости» и «терпимости»), он ведь и того, явиться может… И предъявить свои права. Вот теперь и посмотрим, как они этого джинна будут загонять обратно в бутылку. Момент истины. Потому что все видят, что дух-то по природе своей враждебен Церкви Божией. А хотели как лучше…

Читать еще:  Христианская семинария будет готовить имамов

— Ну, и как думаете, загонят? Джинна обратно в бутылку?

— Весь вопрос в том, чего они там на самом деле хотят. А этот вопрос не такой простой, как кажется. Гоношили, гоношили эти либеральные реформы… Все было под это заточено: идеология, кадры, новые образовательные программы. И вдруг нá тебе: ожесточенная атака пошла именно «слева», с той самой либеральной стороны, в которую так хотели и уже начали двигаться! Есть отчего подрастеряться, как говорится, в недоумение придти…

Теперь по идее, как поется в старой песне «Машины времени», необходимый «новый поворот», только на сей раз уже консервативный, в сторону того самого консервативного большинства в Церкви, которое они вроде бы призвали на площадь в конце апреля. Но для того, чтобы его совершить, нужно так наступить на горло собственной песне, что я прям и не знаю… В общем, кое-кому не позавидуешь…

— Каков все же ваш прогноз: произойдет он, этот поворот?

— Знаете, гадание на кофейной гуще – не дело аналитика. На нашем логотипе значится девиз: INTELLEGE ET FACE – «Понимай и действуй». Мы видим свою цель в том, чтобы, конечно же, в меру сил способствовать такому повороту, противостоять либерально-модернистскому натиску как во вне, так и внутри Церкви. Но для этого надо сначала, во-первых, не бояться реальности, не прятать голову в песок, как многие наши благонамеренные православные патриоты, а, во-вторых, обладать ее адекватным пониманием. И понимание должно включать в себе не только видение сугубо внутренних проблем, но и учет достаточно широких горизонтов. Для всего этого и создан наш ресурс.

В заключение хотелось бы выразить глубокую благодарность вашей газете за конструктивное сотрудничество. Вы – одно из немногих изданий, которое абсолютно не гнется ни перед какими властями и не боится поднимать острые, болезненные темы. Спасибо вам за это!

— Ну что ж, спасибо за интервью, успехов вашему начинанию!

Для чего нужно «политическое православие»

Борис Березовский объявил о том, что приступает к созданию новой политической партии. Наверное, в самом этом событии не было бы ничего сенсационного, если бы лондонский эмигрант не сказал бы о том, что планирует назвать свою партию «христианской», точнее «Христианско-демократически революционной». Причем «религиозная» составляющая будущего движения окажется подчеркнутой датой создания этого движения — днем Светлого Воскресения Христова, 15 апреля 2012 года.

Березовский — умный человек, и он понимает, что делает. Назови он партию как-то иначе, и его политическое движение вызвало бы в нашей стране лишь самый скромный интерес. В России будет в ближайшее время переизбыток либеральных, социал-демократических и националистических партий, возглавляемых популярными и в той или иной степени перспективными политиками. А вот на «христианскую демократию» мало кто покусится.

По нескольким причинам.

Прежде всего в России формально действует некоторое количество христианско-демократических партий: лидер одной из них Александр Чуев некоторое время назад был даже депутатом Государственной думы от «Единой России». Однако судьба этих движений незавидна. Наиболее симпатичным из всех подобных партий было Российское христианско-демократическое движение публициста Виктора Аксючица, человека с хорошей полудиссидентской биографией, который как будто был призван к тому, чтобы соединить в себе как в политике православие, патриотизм и демократию. И ничего не вышло. Один из создателей РХДД перешел к украинским раскольникам, другой вообще принял ислам, а сам Аксючиц побывал и депутатом расстрелянного Верховного совета, и политическим советником Немцова, вследствие чего оказался чужим и в среде либералов, и в среде патриотов.

Итак, по полю христианской демократии до Березовского ходили не самые слабые политики, и все они как один не смогли добиться ничего дельного. Главная причина этого неуспеха заключалась в том, что подобная партия была вынуждена соотносить свою деятельность и свои программные положения с позицией крупнейшей христианской конфессии в России — Русской православной церковью, а сделать это не так просто. Значительное (и смею думать, подавляющее) число прихожан РПЦ настроено безусловно антидемократически. Монархическая идея является одним из важнейших компонентов мировоззрения православного человека, и демократия может найти место в его сердце чаще всего лишь как временное и заведомо неудовлетворительное политическое состояние, обусловленное исключительно трагическими перипетиями нашей истории. Мысль о том, что это состояние может иметь какое-то особое ценностное обоснование — а в этом и состоит идея «христианской демократии», — редко находит какой-то отзвук в сознании православного россиянина. Именно по этой причине христианская демократия просто обречена вступать в идеологический конфликт не только с радикальной частью исповедников православия, но и с гораздо более умеренной в политическом отношении иерархией Церкви. Открытый конфликт с РПЦ неизбежно выталкивает христианскую партию в маргинальное поле, где она может быть интересна либо русским христианам других конфессий, либо таким организациям, как германский ХДС/ХСС или же Фонд Аденауэра.

В чем же тогда состоит расчет Березовского? Он прекрасно понимает, что вся его оппозиция русской власти может быть исключительно виртуальной. И в рамках этой виртуальной оппозиции он может наносить удары по Русской православной церкви, не заботясь о ее благожелательной реакции. В конце концов, находясь за рубежом, можно быть прихожанином православного храма, и не принадлежа к РПЦ. А осуждение учения Березовского только создаст ему невиданную рекламу.

Московская патриархия сегодня оказалась на передовой тех самых «культурных войн», о приближении которых мы еще недавно предупреждали читателей «Известий». Кто бы ни направлял несчастных девушек из скандальной группы в храм Христа Спасителя, своей цели он достиг. Эффект не столько даже от акции Pussy Riot, сколько от последующей реакции руководства Церкви, должен был превзойти ожидания остающихся в тени организаторов акции. Церковь устами ее публичных спикеров даже не смогла внятно выразить ту проблему, перед которой она оказалась, когда и помилование и осуждение девушек равным образом наносит удар по репутации русского православия.

На фоне общественного раскола по поводу одной хулиганской выходки появление такого влиятельного христианско-демократического публициста, как г-н Березовский, безусловно, станет заметным событием. Спорящие до хрипоты православные москвичи не смогут не реагировать на лондонские проповеди о «любви и свободе, которых так не хватает» нашему Отечеству. А те самые публичные спикеры Церкви уже и начали реагировать на инициативу олигарха, причем наилучшим для нашего героя образом — Березовский уже объявлен ими «антихристом».

После смерти Александра Солженицына в 2008 году в стране не осталось ни одного влиятельного христиански мыслящего политического активиста, кто бы соотносил те или иные общественные инициативы с публичным исповеданием христианства и, более конкретно, верностью русскому православию. Будет, конечно, чудовищно, если таким окажется г-н Березовский. Но что делать, если молодое консервативное движение, которое шесть лет назад что-то пыталось говорить о «политическом православии», сегодня безнадежно расколото между сугубо светским, если не прямо языческим этническим национализмом, и крикливым антиоранжевым лоялизмом. А все промежуточное пространство постепенно замещается оккультными сектами и гностическими ересями.

Тут еще вот что плохо. Начав свою «христианско-демократическую проповедь», Березовский рано или поздно вынудит церковную общественность к публичной отповеди. И мы уже можем легко представить себе эту вдохновенную дискуссию — споря с лондонским олигархом, Церковь начнет брать под защиту существующий политический порядок и тем самым окажется еще более уязвимой для обвинений в конформизме и угодничестве перед земными властями. А далее «креативное меньшинство» начнет лепить из русской Церкви своего рода конфессиональный аналог «Единой России» — объединение культурного косного и политически трусливого большинства, с которым, на горе себе, решили связать свою судьбу наши руководители.

И опять же весь вопрос к российской Церкви — способна ли она к какой-то серьезной контригре на идеологическом поле, что означает — способны ли политически мыслящие православные создать на поле «христианской демократии» религиозную версию «консервативного путинизма»?

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:

Adblock
detector