0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Ад – это страданье о том, что нельзя больше любить

Ад – это страданье о том, что нельзя больше любить

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода.

Начиная жизнеописание героя моего, Алексея Федоровича Карамазова, нахожусь в некотором недоумении. А именно: хотя я и называю Алексея Федоровича моим героем, но, однако, сам знаю, что человек он отнюдь не великий, а посему и предвижу неизбежные вопросы вроде таковых: чем же замечателен ваш Алексей Федорович, что вы выбрали его своим героем? Что сделал он такого? Кому и чем известен? Почему я, читатель, должен тратить время на изучение фактов его жизни?

Последний вопрос самый роковой, ибо на него могу лишь ответить: «Может быть, увидите сами из романа». Ну а коль прочтут роман и не увидят, не согласятся с примечательностью моего Алексея Федоровича? Говорю так, потому что с прискорбием это предвижу. Для меня он примечателен, но решительно сомневаюсь, успею ли это доказать читателю. Дело в том, что это, пожалуй, и деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся. Впрочем, странно бы требовать в такое время, как наше, от людей ясности. Одно, пожалуй, довольно несомненно: это человек странный, даже чудак. Но странность и чудачество скорее вредят, чем дают право на внимание, особенно когда все стремятся к тому, чтоб объединить частности и найти хоть какой-нибудь общий толк во всеобщей бестолочи. Чудак же в большинстве случаев частность и обособление. Не так ли?

Вот если вы не согласитесь с этим последним тезисом и ответите: «Не так» или «не всегда так», то я, пожалуй, и ободрюсь духом насчет значения героя моего Алексея Федоровича. Ибо не только чудак «не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи – все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались…

Я бы, впрочем, не пускался в эти весьма нелюбопытные и смутные объяснения и начал бы просто-запросто без предисловия: понравится – так и так прочтут; но беда в том, что жизнеописание-то у меня одно, а романов два. Главный роман второй – это деятельность моего героя уже в наше время, именно в наш теперешний текущий момент. Первый же роман произошел еще тринадцать лет назад, и есть почти даже и не роман, а лишь один момент из первой юности моего героя. Обойтись мне без этого первого романа невозможно, потому что многое во втором романе стало бы непонятным. Но таким образом еще усложняется первоначальное мое затруднение: если уж я, то есть сам биограф, нахожу, что и одного-то романа, может быть, было бы для такого скромного и неопределенного героя излишне, то каково же являться с двумя и чем объяснить такую с моей стороны заносчивость?

Теряясь в разрешении сих вопросов, решаюсь их обойти безо всякого разрешения. Разумеется, прозорливый читатель уже давно угадал, что я с самого начала к тому клонил, и только досадовал на меня, зачем я даром трачу бесплодные слова и драгоценное время. На это отвечу уже в точности: тратил я бесплодные слова и драгоценное время, во-первых, из вежливости, а во-вторых, из хитрости: все-таки, дескать, заране в чем-то предупредил. Впрочем, я даже рад тому, что роман мой разбился сам собою на два рассказа «при существенном единстве целого»: познакомившись с первым рассказом, читатель уже сам определит: стоит ли ему приниматься за второй? Конечно, никто ничем не связан; можно бросить книгу и с двух страниц первого рассказа, с тем чтоб и не раскрывать более. Но ведь есть такие деликатные читатели, которые непременно захотят дочитать до конца, чтобы не ошибиться в беспристрастном суждении; таковы, например, все русские критики. Так вот перед такими-то все-таки сердцу легче: несмотря на всю их аккуратность и добросовестность, все-таки даю им самый законный предлог бросить рассказ на первом эпизоде романа. Ну вот и все предисловие. Я совершенно согласен, что оно лишнее, но так как оно уже написано, то пусть и останется.

А теперь к делу.

История одной семейки

Федор Павлович Карамазов

Алексей Федорович Карамазов был третьим сыном помещика нашего уезда Федора Павловича Карамазова, столь известного в свое время (да и теперь еще у нас припоминаемого) по трагической и темной кончине своей, приключившейся ровно тринадцать лет назад и о которой сообщу в своем месте. Теперь же скажу об этом «помещике» (как его у нас называли, хотя он всю жизнь совсем почти не жил в своем поместье) лишь то, что это был странный тип, довольно часто, однако, встречающийся, именно тип человека не только дрянного и развратного, но вместе с тем и бестолкового, – но из таких, однако, бестолковых, которые умеют отлично обделывать свои имущественные делишки, и только, кажется, одни эти. Федор Павлович, например, начал почти что ни с чем, помещик он был самый маленький, бегал обедать по чужим столам, норовил в приживальщики, а между тем в момент кончины его у него оказалось до ста тысяч рублей чистыми деньгами. И в то же время он все-таки всю жизнь свою продолжал быть одним из бестолковейших сумасбродов по всему нашему уезду. Повторю еще: тут не глупость; большинство этих сумасбродов довольно умно и хитро, – а именно бестолковость, да еще какая-то особенная, национальная.

Он был женат два раза, и у него было три сына: старший, Дмитрий Федорович, от первой супруги, а остальные два, Иван и Алексей, от второй. Первая супруга Федора Павловича была из довольно богатого и знатного рода дворян Миусовых, тоже помещиков нашего уезда. Как именно случилось, что девушка с приданым, да еще красивая и, сверх того, из бойких умниц, столь нередких у нас в теперешнее поколение, но появлявшихся уже и в прошлом, могла выйти замуж за такого ничтожного «мозгляка», как все его тогда называли, объяснять слишком не стану. Ведь знал же я одну девицу, еще в запрошлом «романтическом» поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к одному господину, за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумала себе непреодолимые препятствия и в бурную ночь бросилась с высокого берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный, не столь живописен, а будь на его месте лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может быть, не произошло бы вовсе. Факт этот истинный, и надо думать, что в нашей русской жизни, в два или три последние поколения, таких или однородных с ним фактов происходило немало. Подобно тому и поступок Аделаиды Ивановны Миусовой был без сомнения отголоском чужих веяний и тоже пленной мысли раздражением. Ей, может быть, захотелось заявить женскую самостоятельность, пойти против общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а услужливая фантазия убедила ее, положим, на один только миг, что Федор Павлович, несмотря на свой чин приживальщика, все-таки один из смелейших и насмешливейших людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он был только злой шут, и больше ничего. Пикантное состояло еще и в том, что дело обошлось увозом, а это очень прельстило Аделаиду Ивановну. Федор же Павлович на все подобные пассажи был даже и по социальному своему положению весьма тогда подготовлен, ибо страстно желал устроить свою карьеру хотя чем бы то ни было; примазаться же к хорошей родне и взять приданое было очень заманчиво. Что же до обоюдной любви, то ее вовсе, кажется, не было – ни со стороны невесты, ни с его стороны, несмотря даже на красивость Аделаиды Ивановны. Так что случай этот был, может быть, единственным в своем роде в жизни Федора Павловича, сладострастнейшего человека во всю свою жизнь, в один миг готового прильнуть к какой угодно юбке, только бы та его поманила. А между тем одна только эта женщина не произвела в нем со страстной стороны никакого особенного впечатления.

Ад – это страданье о том, что нельзя больше любить

— Я думаю, отец Антоний, что меня, как слона, как цветок, после смерти ожидает полное уничтожение; неужели вы думаете, что вы где-то будете жить вечно?

— Да, я верю в это и, в некотором отношении, я это уже знаю: я смертен и умру, но не весь; нечто во мне будет жить дальше. И кроме того, я убежден, что я в целом, весь, в свое время вернусь к жизни. Словами православного Исповедания веры: жду воскресения мертвых и жизни будущего века, так как тело без души — труп, а душа без тела — не человек.

— Вы, значит, верите в рай и ад. Что же такое ад? Где он?

— Ад не место, а состояние души, отлученной от Бога: всякое место, где находится такая душа — ад. Как, наоборот, всякое место, где с Богом — рай.

— Для чего же нужен ад? Какое его назначенье?

— Ад ни для чего не «нужен», и у него нет назначения в том смысле, что он не изобретен и не устроен Богом с целью мучить грешников, а порожден свободной злой волей человека; это не застенок, а душевный строй, который мы можем предвкушать уже на земле, хотя пока лишь туманно.

— И ад вечен?

— Что вы подразумеваете под словом «вечен»?

— Что-то, чему нет конца: бесконечное дление, значит, и погибель всякой надежды, и нескончаемое страданье. И я думаю, что Бог, вызывающий к бытию такое место, гораздо злей и преступней всякого, кто там будет заключен.

Читать еще:  В Москве пройдет первое в 2004 году заседание Cвященного Cинода РПЦ

— Вечность не есть бесконечный временной ряд; она в основе отличается от времени — эти понятия несоизмеримы. Вечность совпадает с самим бытием Бога, тогда как время — категория бытия тварей, оно вызывается к бытию вместе с первым существом, которого когда-то не было. Ад не причастен Божией вечности. Кроме того, как я уже сказал, он дело не Божиих рук, а человеческих: он рожден свободой и злобой человека. Не может не быть страданья в обнаружении, что Бог есть Самая Жизнь, что Он — Любовь, а у меня ничего нет общего с Ним, что позволило бы с Ним и с прочими тварями жить единой жизнью, и во мне нет ничего, кроме смерти.

— Я не принимаю вашего представления о Боге! Бог, Который может допустить на земле тот ад, который мы временами на ней видим, не может рассчитывать на мою поддержку, ни в умственном, ни в нравственном плане!

— Вы путаете два понятия: из того, что ад — страданье, не следует, что всякие страданья — ад в точном смысле слова. Многие мужественные страдальцы именно в страдании постигают то, чего без него они не могли бы постичь. Я знаю человека, умирающего от рака, который отказывается от лекарств, пока мука выносима, так как только в ее принятии и в переживаниях, связанных с ней, он…

— В чем же адская мука?

— В нравственном страданье. Вы, может быть, помните рассуждение об аде в «Братьях Карамазовых» Достоевского? Ад — это страданье о том, что нельзя больше любить, что теперь поздно.

— Но как представить себе ад наглядно? Останусь ли я в нем самим собой или растворюсь в чем-то, что поглотит мою индивидуальность — и в этом будут заключаться адские муки?

— Мы, христиане, убеждены, что наше личное существование не прекратится; мы веруем в личного Бога, для Которого каждый из нас неповторимое личное существо…

— Это все — ваше частное мнение или это мнение Церкви?

— Я думаю, что всякий христианин примет, с некоторыми оттенками, все, что я сказал до сих пор.

— При беглом ознакомлении с Библией я не нашел определения рая, но зато столько упоминаний об адском пламени, горении… Что все это значит?

— Священное Писание, как и мы, когда хотим передать что-либо трудно передаваемое, пользуется образами, сравнениями. Ведь вы знаете, что такое «жгучая боль» или что значит «сгореть от стыда», и не предполагаете же, что речь идет о вещественном огне! Так и тут: не описание, а вполне прозрачная аналогия.

— Но что толку от адских мучений? Кому какая польза от них, коли они вечны, никогда не кончатся, когда нет надежды?

— Вы почему-то застыли на тех местах Священного Писания, где говорится о вечности ада, но как будто вовсе упустили из виду те места, где Христос говорит, что должник не раньше выйдет из него, чем выплатит свой долг до последней полушки, и т.п. Надежда есть всегда. Осудив себя последним судом, человек должен, против всякой очевидности и возможности, надеяться и за себя и за других.

— То есть как: аду может прийти конец?

— Я не могу ответить вам с полной уверенностью. Однако видно из слов Христа и учения Церкви, что после смерти участь человека не сразу и не навсегда определяется: Страшный суд, которого мы ожидаем в конце времен, не может быть лишь повторением частного посмертного суда Божия над душой: что-то, значит, должно произойти в течение этого времени…

— Время! На самом деле! Как несправедливо адское мучение: один будет страдать всего какой-нибудь год, а другой — десять тысяч лет!

— Разве вы серьезно думаете, что нравственное страдание измеряется течением астрономического времени? Психологическая жизнь протекает в субъективном времени, в котором в одно мгновение ока можно пережить целый мир событий, тогда как целые часы объективного времени могут оставаться пустыми. Одно адское или райское мгновение по своей насыщенности может сравняться с веками солнечного круговращения.

— Не выдуман ли ад? Не нужен ли он человеку только для того, чтобы он себя вел прилично?

— Это уж нет! Нравственный поступок, вынужденный страхом, не имеет никакой ценности. Добродетель по принуждению просто безнравственна!

— Но ведь Церковь столетиями рассчитывает на страх, который внушает ад, и пользуется им…

— Не Церковь, а ее неразумные представители. Церковь, как и Христос, знает только одно законное побуждение к добру: это любовь.

— Вернемся к вопросу о жизни; что она такое? Всего лишь Божий эксперимент? И что такое смерть?

— Жизнь не эксперимент, а путь и опыт, возрастающий опыт бытия. Жизнь и смерть неотделимы друг от друга. Вы напрасно думаете, что мы всего-навсего умираем один-единственный раз: мы умираем не раз, а много раз в течение нашей земной жизни. И из каждой такой смерти рождается жизнь с преизбытком. Должен умереть младенец для того, чтобы стать отроком; должен умереть отрок, чтобы созреть в мужа; должен также умереть взрослый человек, чтобы расцвела плодотворная старость. Человек не вырастает и не обновляется простым превращением, а реальным умиранием; и новая жизнь всегда рождается из смерти.

Если бы мы были внимательней и мужественней, то смерть была бы нам родной, близкой и привычной. Мы ее знали бы и любили бы как условие желанной новой жизни. То, что мы называем смертью, — не что иное, как очередное, правда радикальное и особенное, умирание. Но и оно, как прочие умирания, не разрывает цельности нашей личности, нашей тождественности самим себе.

— Можете ли вы все это доказать или показать в понятиях чистого разума?

— Нет! И не потому, что это все неразумно, а потому, что тут разум не господствует: есть, кроме истин веры, и другие явления, которые разум может описывать, называть, но которые остаются вне его собственной сферы: любовь, например, или красота. О них можно говорить только с тем, кто о них имеет опытное знание, но умом войти в этот самый опыт нельзя. Ум наблюдает, опознаёт, описывает, но остается слугой опыта, который шире его самого.

— Но если это все так важно, почему же об этом не кричат, почему это не бросается в глаза? Почему наше назначенье, то, что нас ожидает, не очевидно? Почему мы не предупреждены — мы жили бы соответственно!

— И не воображайте этого! Кто не знает, что пить — губительно для здоровья, а мало ли пьяниц на свете! А кроме того, мало ли нам сама жизнь говорит о том, что человек и мир уродливы; вы сами сказали, что ад уже тут раскрывается на земле: что же вы его не видите? Ужас стучится к вам со всех сторон: опытом обезображенной жизни, газетами, радиопередачами, книгами. Кто из слушателей сегодняшней вашей беседы посмеет сказать, что его ни о чем не предупредили? В наше время никому не уйти от ответственности, а вам пятерым — меньше, чем кому-либо, после нашего разговора.

— Но все это так нереально, так невидимо; сатана сам мог бы быть видимым…

— Неужели вам малозаметна сила разрушения, сила отъединения человека от человека — след его?

— Ваш ответ меня не удовлетворяет.

— Такая дискуссия не может быть убедительна и дать ответы на все вопросы и недоумения…

1967 г., перевод с английского, переводчик неизвестен. Скорее всего, это запись радиопередачи с участием митрополита Антония. Глава из книги митрополита Антония Сурожского «Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании», вышедшей в издательстве «Никея».

Ад – это страданье о том, что нельзя больше любить

Выдуман ли ад, справедлив ли он и может ли ему прийти конец – отвечает митрополит Антоний Сурожский .

Предположительно, текст составлен из переведенной с английского записи радиопередачи 1967 г. и вошел в книгу митрополита Антония Сурожского «Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании», вышедшей в издательстве «Никея».

— Я думаю, отец Антоний, что меня, как слона, как цветок, после смерти ожидает полное уничтожение; неужели вы думаете, что вы где-то будете жить вечно?

— Да, я верю в это и, в некотором отношении, я это уже знаю: я смертен и умру, но не весь; нечто во мне будет жить дальше. И кроме того, я убежден, что я в целом, весь, в свое время вернусь к жизни. Словами православного Исповедания веры: жду воскресения мертвых и жизни будущего века, так как тело без души — труп, а душа без тела — не человек.

— Вы, значит, верите в рай и ад. Что же такое ад? Где он?

— Ад не место, а состояние души, отлученной от Бога: всякое место, где находится такая душа — ад. Как, наоборот, всякое место, где с Богом — рай.

— Для чего же нужен ад? Какое его назначенье?

— Ад ни для чего не “нужен”, и у него нет назначения в том смысле, что он не изобретен и не устроен Богом с целью мучить грешников, а порожден свободной злой волей человека; это не застенок, а душевный строй, который мы можем предвкушать уже на земле, хотя пока лишь туманно.

— И ад вечен?

— Что вы подразумеваете под словом «вечен»?

— Что-то, чему нет конца: бесконечное дление, значит, и погибель всякой надежды, и нескончаемое страданье. И я думаю, что Бог, вызывающий к бытию такое место, гораздо злей и преступней всякого, кто там будет заключен.

— Вечность не есть бесконечный временной ряд; она в основе отличается от времени — эти понятия несоизмеримы. Вечность совпадает с самим бытием Бога, тогда как время — категория бытия тварей, оно вызывается к бытию вместе с первым существом, которого когда-то не было. Ад не причастен Божией вечности. Кроме того, как я уже сказал, он дело не Божиих рук, а человеческих: он рожден свободой и злобой человека. Не может не быть страданья в обнаружении, что Бог есть Самая Жизнь, что Он — Любовь, а у меня ничего нет общего с Ним, что позволило бы с Ним и с прочими тварями жить единой жизнью, и во мне нет ничего, кроме смерти.

Читать еще:  Чудотворная икона «Одигитрия Байтальская» посетит Крым

— Я не принимаю вашего представления о Боге! Бог, Который может допустить на земле тот ад, который мы временами на ней видим, не может рассчитывать на мою поддержку, ни в умственном, ни в нравственном плане!

— Вы путаете два понятия: из того, что ад — страданье, не следует, что всякие страданья — ад в точном смысле слова. Многие мужественные страдальцы именно в страдании постигают то, чего без него они не могли бы постичь. Я знаю человека, умирающего от рака, который отказывается от лекарств, пока мука выносима, так как только в ее принятии и в переживаниях, связанных с ней, он…

— В чем же адская мука?

— В нравственном страданье. Вы, может быть, помните рассуждение об аде в «Братьях Карамазовых» Достоевского? Ад – это страданье о том, что нельзя больше любить, что теперь поздно.

— Но как представить себе ад наглядно? Останусь ли я в нем самим собой или растворюсь в чем-то, что поглотит мою индивидуальность — и в этом будут заключаться адские муки?

— Мы, христиане, убеждены, что наше личное существование не прекратится; мы веруем в личного Бога, для Которого каждый из нас неповторимое личное существо…

— Это все — ваше частное мнение или это мнение Церкви?

— Я думаю, что всякий христианин примет, с некоторыми оттенками, все, что я сказал до сих пор.

— При беглом ознакомлении с Библией я не нашел определения рая, но зато столько упоминаний об адском пламени, горении… Что все это значит?

— Священное Писание, как и мы, когда хотим передать что-либо трудно передаваемое, пользуется образами, сравнениями. Ведь вы знаете, что такое «жгучая боль» или что значит «сгореть от стыда», и не предполагаете же, что речь идет о вещественном огне! Так и тут: не описание, а вполне прозрачная аналогия.

— Но что толку от адских мучений? Кому какая польза от них, коли они вечны, никогда не кончатся, когда нет надежды?

— Вы почему-то застыли на тех местах Священного Писания, где говорится о вечности ада, но как будто вовсе упустили из виду те места, где Христос говорит, что должник не раньше выйдет из него, чем выплатит свой долг до последней полушки, и т.п. Надежда есть всегда. Осудив себя последним судом, человек должен, против всякой очевидности и возможности, надеяться и за себя и за других.

— То есть как: аду может прийти конец?

— Я не могу ответить вам с полной уверенностью. Однако видно из слов Христа и учения Церкви, что после смерти участь человека не сразу и не навсегда определяется: Страшный суд, которого мы ожидаем в конце времен, не может быть лишь повторением частного посмертного суда Божия над душой: что-то, значит, должно произойти в течение этого времени…

— Время! На самом деле! Как несправедливо адское мучение: один будет страдать всего какой-нибудь год, а другой — десять тысяч лет!

— Разве вы серьезно думаете, что нравственное страдание измеряется течением астрономического времени? Психологическая жизнь протекает в субъективном времени, в котором в одно мгновение ока можно пережить целый мир событий, тогда как целые часы объективного времени могут оставаться пустыми. Одно адское или райское мгновение по своей насыщенности может сравняться с веками солнечного круговращения.

— Не выдуман ли ад? Не нужен ли он человеку только для того, чтобы он себя вел прилично?

— Это уж нет! Нравственный поступок, вынужденный страхом, не имеет никакой ценности. Добродетель по принуждению просто безнравственна!

— Но ведь Церковь столетиями рассчитывает на страх, который внушает ад, и пользуется им…

— Не Церковь, а ее неразумные представители. Церковь, как и Христос, знает только одно законное побуждение к добру: это любовь.

— Вернемся к вопросу о жизни; что она такое? Всего лишь Божий эксперимент? И что такое смерть?

— Жизнь не эксперимент, а путь и опыт, возрастающий опыт бытия. Жизнь и смерть неотделимы друг от друга. Вы напрасно думаете, что мы всего-навсего умираем один-единственный раз: мы умираем не раз, а много раз в течение нашей земной жизни. И из каждой такой смерти рождается жизнь с преизбытком. Должен умереть младенец для того, чтобы стать отроком; должен умереть отрок, чтобы созреть в мужа; должен также умереть взрослый человек, чтобы расцвела плодотворная старость. Человек не вырастает и не обновляется простым превращением, а реальным умиранием; и новая жизнь всегда рождается из смерти.

Если бы мы были внимательней и мужественней, то смерть была бы нам родной, близкой и привычной. Мы ее знали бы и любили бы как условие желанной новой жизни. То, что мы называем смертью, — не что иное, как очередное, правда радикальное и особенное, умирание. Но и оно, как прочие умирания, не разрывает цельности нашей личности, нашей тождественности самим себе.

— Можете ли вы все это доказать или показать в понятиях чистого разума?

— Нет! И не потому, что это все неразумно, а потому, что тут разум не господствует: есть, кроме истин веры, и другие явления, которые разум может описывать, называть, но которые остаются вне его собственной сферы: любовь, например, или красота. О них можно говорить только с тем, кто о них имеет опытное знание, но умом войти в этот самый опыт нельзя. Ум наблюдает, опознаёт, описывает, но остается слугой опыта, который шире его самого.

— Но если это все так важно, почему же об этом не кричат, почему это не бросается в глаза? Почему наше назначенье, то, что нас ожидает, не очевидно? Почему мы не предупреждены – мы жили бы соответственно!

— И не воображайте этого! Кто не знает, что пить — губительно для здоровья, а мало ли пьяниц на свете! А кроме того, мало ли нам сама жизнь говорит о том, что человек и мир уродливы; вы сами сказали, что ад уже тут раскрывается на земле: что же вы его не видите? Ужас стучится к вам со всех сторон: опытом обезображенной жизни, газетами, радиопередачами, книгами. Кто из слушателей сегодняшней вашей беседы посмеет сказать, что его ни о чем не предупредили? В наше время никому не уйти от ответственности, а вам пятерым — меньше, чем кому-либо, после нашего разговора.

— Но все это так нереально, так невидимо; сатана сам мог бы быть видимым…

— Неужели вам малозаметна сила разрушения, сила отъединения человека от человека – след его?

— Ваш ответ меня не удовлетворяет.

— Такая дискуссия не может быть убедительна и дать ответы на все вопросы и недоумения…

1967 г., перевод с английского, переводчик неизвестен. Скорее всего, это запись радиопередачи с участием митрополита Антония. Глава из книги митрополита Антония Сурожского «Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании», вышедшей в издательстве «Никея».

  • %0D%0A%D0%92%D1%8B%D0%B4%D1%83%D0%BC%D0%B0%D0%BD%20%D0%BB%D0%B8%20%D0%B0%D0%B4%2C%20%D1%81%D0%BF%D1%80%D0%B0%D0%B2%D0%B5%D0%B4%D0%BB%D0%B8%D0%B2%20%D0%BB%D0%B8%20%D0%BE%D0%BD%20%D0%B8%20%D0%BC%D0%BE%D0%B6%D0%B5%D1%82%20%D0%BB%D0%B8%20%D0%B5%D0%BC%D1%83%20%D0%BF%D1%80%D0%B8%D0%B9%D1%82%D0%B8%20%D0%BA%D0%BE%D0%BD%D0%B5%D1%86%20%E2%80%93%20%D0%BE%D1%82%D0%B2%D0%B5%D1%87%D0%B0%D0%B5%D1%82%20%D0%BC%D0%B8%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D0%B8%D1%82%20%D0%90%D0%BD%D1%82%D0%BE%D0%BD%D0%B8%D0%B9%20%D0%A1%D1%83%D1%80%D0%BE%D0%B6%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9.%20%0D%0A%D0%9F%D1%80%D0%B5%D0%B4%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%B8%D1%82%D0%B5%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%BE%2C%20%D1%82%D0%B5%D0%BA%D1%81%D1%82%20%D1%81%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B0%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0+%D0%A6%D0%B5%D1%80%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D1%8C+%D0%A3%D1%81%D0%BF%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F+%D0%91%D0%BE%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B4%D0%B8%D1%86%D1%8B&subject=%D0%90%D0%B4%20%E2%80%93%20%D1%8D%D1%82%D0%BE%20%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%B4%D0%B0%D0%BD%D1%8C%D0%B5%20%D0%BE%20%D1%82%D0%BE%D0%BC%2C%20%D1%87%D1%82%D0%BE%20%D0%BD%D0%B5%D0%BB%D1%8C%D0%B7%D1%8F%20%D0%B1%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D1%88%D0%B5%20%D0%BB%D1%8E%D0%B1%D0%B8%D1%82%D1%8C+

Find more like this: АНАЛИТИКА

Ад – это страданье о том, что нельзя больше любить

  • Публикации
  • Люди
  • Храмы
  • Сообщества
  • Мероприятия
  • Наши проекты
  • Елицы.Записки
  • Вопросы юристу
  • Вопросы батюшке
  • Вопросы психологу
  • Православные святыни
  • Молитва по соглашению
  • Доброе утро
  • с о.Андреем Ткачевым
  • Добрый вечер
  • Словесная акварель
  • Крылатые притчи
  • Советы психолога
  • На трезвую голову
  • ПроСтранствия
  • Духовная музыка
  • Молебен о благотворителях
  • Ориентация
  • Видео

Чудотворный Пояс Пресвятой Богородицы в Зачатьевском монастыре Москвы Подать записку на Молебен перед святым чудотворным Поясом Богородицы за себя, родных и близких. Отправить записки

Достоевский Ф.М. — из романа «Братья Карамазовы»

и) О аде и адском огне, рассуждение мистическое.
Отцы и учители, мыслю: «что есть ад?» Рассуждаю так:
«Страдание о том, что нельзя уже более любить». Раз, в бесконечном бытии, неизмеримом ни временем, ни пространством, дана была некоему духовному существу, появлением его на земле, способность сказать себе: «я есмь и я люблю». Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной, живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, не возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным. Таковой, уже отшедший с земли, видит и лоно Авраамово, и беседует с Авраамом, как в притче о богатом и Лазаре нам указано, и рай созерцает, и ко господу восходить может, но именно тем-то и мучается, что ко господу взойдет он не любивший, соприкоснется с любившими любовью их пренебрегший.
.
О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть страшные, приобщившиеся сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже добровольный и ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, бога, зовущего их, проклинают. Бога живаго без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы не было бога жизни, чтоб уничтожил себя бог, и все создание свое. И будут гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти.

(«Братья Карамазовы», Часть 2, книга шестая, III. ИЗ БЕСЕД И ПОУЧЕНИЙ СТАРЦА ЗОСИМЫ)

  • 2178 3
  • 1

Достоевский, рассуждая в “Братьях Карамазовых” об аде, говорит, что ад можно выразить двумя словами: “Слишком поздно!” Только память о смерти может позволить нам жить так, чтобы никогда не сталкиваться с этим страшным словом, ужасающей очевидностью: слишком поздно. Поздно произнести слова, которы.

Достоевский, рассуждая в “Братьях Карамазовых” об аде, говорит, что ад можно выразить двумя словами: “Слишком поздно!” Только память о смерти может позволить нам жить так, чтобы никогда не сталкиваться с этим страшным словом, ужасающей очевидностью: слишком поздно. Поздно произнести слова, которые можно было сказать, поздно сделать движение, которое могло выразить наши отношения. Это не означает, что нельзя вообще больше ничего сделать, но сделано оно будет уже иначе, дорогой ценой, ценой большей душевной муки.
(Антоний Сурожский)

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Сочинения русского периода. Проза. Литературная критика. Том 3

НАСТРОЙКИ.

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 250

Сочинения русского периода

Прозаические произведения. Литературно-критические статьи

Литературный кружок в Остроге

В Остроге, только настало 8 ч., улицы черны и безлюдны. Витрины опустили железные веки, фонари одиноко торчат на перекрестках. Ветер сметает снег с катка тротуаров. Висячие вывески скрипуче кашляют в спину. Извозчичья лошадь покорней верблюда хромает вдоль домов, а дома — молчаливее склепов.

Читать еще:  В Москве может быть восстановлен храм Иоакима и Анны

Мрачный фон, по которому всё живое скользит мимолетной тенью.

Между тем в это захолустье случайно заброшен маленький литературный кружок профессионалов. Ими разбирался вопрос: можно ли писать без притока свежих впечатлений, под прессом отчаянья? Мнения разошлись. Однако живут поневоле в одинаковых условиях покорившиеся и покорные.

Молодость зарубежного писателя теперь измеряется не по летам. Он уже плешив и истрепан жизнью, а две напечатанных повести еще не создают имени, и зовется он всё «молодым». «Иллюстрированная Россия» печатает после смерти молодого поэта некролог, фотографию и два образца. Не знаю, как это делается. Может быть, следует посылать заранее, еще при жизни?

Кружок предполагал развить свою деятельность шире профессиональных споров в своей среде. Общество любителей литературы, выступления, лекции, вечера — это всё обсуждалось, даже не по наивности, а для очищения совести. Когда приехал и временно увяз в нашей тине С. Рафальский, попытки возобновились. Но каждый раз повторялось одно и то же. Мы врезались в общую пассивность, уходили в нее, как иголка в перину — легко и совершенно безнадежно. Машина работала холостым ходом. Ремни шипели, не задевая колес, зубцы жрали, не цепляясь друг за друга, колеса беспомощно болтались на осях. Несколько лекций — апофеоз общественной деятельности кружка. Очевидно, составляющие его сбиты в общую кучу волнами нашего острожского моря. Так уживаются между собою самые разнообразные предметы, выброшенные бурей на отмель.

Члены кружка сходятся запросто, в гости, посвящая время чтению своих произведений и беспощадной критике прочитанного. Наверное, каждому из нас было бы труднее сохранять бодрость, если бы не эта взаимная поддержка.

За Свободу! , 1928, №?67, 21 марта, стр.6 («Единение. Вольная трибуна молодежи. Приложение к газете “За Свободу”»). Подп.: Гомолицкий. Частично, без двух последних абзацев, заметка приведена в статье: Агапкина Т.П., Цыбенко?О.В. (Москва), «Материалы к биографии Леона (Льва) Гомолицкого», Studia Polonorossica. К 80-летию Елены Захаровны Цыбенко (Москва: Издательство Московского университета, 2003), стр.469.

Из цикла «Революции». Сказание о деревне и усадьбе

Над рекой на холме усадьба господская.

На другой стороне деревня стоит.

На другой стороне люди бородами заросшие, люди с лапами полузвериными, в тулупах вывороченных; из бороды слово несвязно, неразборчиво; из бороды глаза мрачно горят.

Привез пан Афину Палладскую: из белого камня сделанную, поставил между белых колонн.

Ветерок из парка набегает, плющ по колоннам раскачивает, пятна солнца на скатерти играют, помещик на скатерти чай пьет, газетку читает: Война. Революция. Приказ.

В колонной зале пусто, на полу отражение тела удлиняется, со стен улыбаются дедушки, бабушки в чепцах, в гробах — свирепые и загадочные. За зеркальными дверями — сумерки, деревья синие, кое-где пожары занимаются: сыпят искры в осеннее небо.

На другой стороне, точно галки, люди высыпали, встречают с войны вернувшихся, свиристят гармоники. Похаживают, на холм посматривают: из бород глаза недобро горят.

Над рекой на холме молчит усадьба господская.

На другой стороне деревня кишит.

Вьют мужики веревочку, посвистывают. Шинелишки серые шмыгают. Винтовочки из рук в руки переходят. Вороньё от выстрелов над церковкой каркает — треплется.

Ставит Петро недра водочные: «Пей, пока у кого охота. Товарищи, будет нашего бедованья. Айда в хоромы панские. Пришло время нам пановать!»

Через реку толпа сыплется, выстрелы во все стороны разлетаются, телеги боком подпрыгивают — идут панское богачество поровну делить.

Вышел помещик гостей встречать, кричит — надрывается: «Берите всё, мои дети». Слова в реве толпы теряются.

Ступил Петро на крылечко, откинул лапищу — только в господской груди, как у лошади, екнуло. Связали барские ручки веревочкой, отвели в сарай, заперли, приставили сторожа с винтовочкой.

Приступили имущество поровну делить: каждому по листику от фикуса, белье господское на полоски порвали, ковры на дорожки порезали.

Ребятишки осколки, фигурки разные, тряпочки грязные пособирали, на печь притаскали.

Подошел Петро к Афине Палладской: колупнул ногтем, приметнул глазом — это, говорит, на известку пойдет, всякое за войну видели, кое-чему выучились.

На площадке перед портиком греческим трещит, сыпет костер искрами. Такая пальба. А шинель нарочно в огонь патроны бросает. Бабы пугаются, ребятишки суются. Накинули петлю на шею Афине, потащили по лестнице. Мрамор обивается, по площадке к костру дорожка извивается.

Белая, недвижная, величественная лежит богиня на огненном ложе, глядит загадочно в русское небо белесое.

Сидит барин в сарае запертом.

Только травы под стеной от пыли шуршат.

Только видно в щель, когда ночь, когда день.

Только видно в щель, как птицы летят; ветром птичий голос еле доносится.

Была у пана старушка мамушка — его деток господских выкормила.

От пана жена ушла, деток с собой увезла, где теперь — в Италии, в Киеве — все следы потеряны. Осталась у пана одна мамушка кормилица.

Услышала бабушка,?г. барина суд ждет, завозилась в своем углу, вылезла из щели мушиной. А и ее имя все давно запомнили.

«Или в вас Бога больше нет. Вот погодите, Богу-то за всё ответите».

«Нет теперь, бабушка, Бога. Бога богатые выдумали».

В мыслях старуха ногами запуталась. Только старое твердо помнится, смерть близкая выучила: «Разве можно по-разбойничьему! Бог видит, Богу-то за всё ответите».

Приплелась бабушка к сараю. Мужичок винтовочку поднял, «стой!» подмигивает: «пропуск!»

«Чего со старой ищете. Осмешники».

«Вались, божья, кудою выползла».

Обошла сарай, проковыряла щелочку, шепчет в щелочку:

«Здесь ли ты, Иван Сергеевич? Помолись-ка ты Почаевской. Она одна и есть что спасет. »

«Уезжала барыня Мутрена Степанна, казала, отдай ты, прошу тебя ради Бога, барину Ивану Сергеичу этот куверт. Мне куверт-от на что — памяти у меня коротко, теперь вспомнили, — может, он тебе-то еще на

Ад любви

Что есть ад? Страдание о том,
что нельзя уже более любить.
(Ф.М. Достоевский). Православная жизнь

Любовь – это не сон. Любовь – это реальность. Это то, что входит в тебя подкожно. Что происходит с тобой на уровне души, не только тела.

Когда любишь человека по-настоящему, прилепляешься к нему всем своим естеством. Всеми фибрами души и тела. Прилепляешься к нему сердцем (все чувства о нём, вся нежность ему), умом (все мысли о любимом), страстным желанием (ты хочешь только его: одного мужчину на планете).

Не потому ли в Библии сказано: «Да прилепится жена к мужу – и будут двое одна плоть»? О сексе ли это? Вовсе нет. Сколько в мире пар, которые вступили в блуд, но не стали единым. Двое становятся единым, когда прилепляются друг к другу всем своим естеством.

Когда любовь взаимная, двоих неодолимо тянет друг к другу. Они видят друг в друге всё самое ценное, близкое, родное. То, что хочется любить, беречь и лелеять. Они видят друг в друге своё истинное счастье. И не мыслят своей жизни без любимого.

Такой супружеский союз не разрушит никто и ничто на свете. Ведь их любовь – любовь не только тел, но душ. Это и есть те самые браки, которые совершаются на небесах.

Но когда один любит всем своим естетством, всем сердцем, всем разумением – а другой не понимает, любит ли он, или ему приязно, что так сильно любят его – в отношениях приходит время икс. Наступает страшный для любящего, критический момент. Непреодолимый рубикон.

Тот, кого любили больше собственной жизни – встречает другую женщину. Намного моложе, роскошную, красивую, статную, знающую себе цену. И он сразу же уверен, что полюбил.

И тогда он приходит к возлюбленной, к которой испытывал когда-то «вечную» любовь, и говорит ей: «Так должно было быть. Ты не вправе предъявлять мне что-то. Ты виновата сама, что тебе было больно со мной, когда я поступал с тобой нехорошо. С ней мне хорошо. И я хочу лелеять музыку другой. »

Вот тут и начинается сущий ад любви… Ведь в женщину любовь давно вошла подкожно. Во всё её естество, на уровень души. Она так красиво говорил ей о любви. Красиво ухаживал. Столько всего ей обещал. И она верила. Она лелеяла их любовь. Ведь она давно прилепилась к единственному мужчине в её жизни.

А теперь нужно рвать. Рвать по-живому. Отрывать от него сердце и душу.

Её маленькое, но такое любящее сердце, давно изболелось до невозможности. Оно чувствовало себя, как сердце перенесшего все тяготы и лишения жизни безутешного старика. Кажется, на её маленьком добром сердце нет ни одного живого места. Оно – одна сплошная ноющая рана.

Из здорового живого сильного женского сердца оно превратилось во что-то едва пульсирующее в груди. Не могущее впустить в себя глоток воздуха с током крови. Погребенное под бетонной плитой боли. Во что-то ненормальное, колотящееся со скоростью десять ударов в секунду от очередных беспочвенных, унизительных обвинений. Пробивающее грудную клетку изнутри в своей боли. Желающее навсегда вырваться из груди наружу – и найти в этом своё последнее пристанище. Вечный сон и успокоение.

А теперь её мучает боль не только на уровне сердца. Разрыв отношений принёс жуткую боль ниже: на уровне солнечного сплетения. Там образовалась большая зияющая дыра, саднящая болью. От этой боли болят все прилегающие органы, спазмируется желудок.

Солнечное сплетение… Где-то тут, как мне казалось, обосновалась моя душа. Здесь был её престол, подножие её ног. А сегодня душа покинула меня навсегда. Отделившись, оторвавшись по-живому. Оставив на этом месте большую энергетическую пробоину.

Лежу обездвижено. Немеют руки. Сжимаются от боли все органы в области солнечного сплетения.

Сильный энергетический пробой. Вместе с душой и любовью из меня уходят последние остатки жизненных сил. Последний смысл моего существования в этом мире.

Возможен ли в этой жизни ещё какой-то смысл? Возможно ли в ней ещё какое-то счастье? Об этом знает только Бог.

Но как страшно женщине, которая столько лет была наполнена любовью и невероятной верностью к единственному, песней сердца и радостью, планами на счастливую семейную жизнь, остаться вдруг в жуткой пустоте. Без единой эмоции. В пустыне чувств и смыслов. В каком-то беспроглядном неподвижном, наполненном серой пустотой сне, когда ничего в жизни нет.

Больше незачем просыпаться, вставать, что-то делать. Нет ни единого желания, чувства, мысли. Больше совершенно незачем жить.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector