0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Быть дочерью священника. Поповичи. Дети священников о себе

Поповичи: как живется детям священников

«Как ты, дочь столь уважаемого священника, можешь так поступать!» Последний раз эти слова были брошены мне в спину всего полгода назад. Первый – уже и не вспомню когда. Через препарирование, непрерывное отслеживание и обсуждение поступков, действий, даже намерений проходит жизнь детей священников.

Всю мою жизнь мне снятся два сна. То один, то другой. Я голой сижу на Красной площади на горшке, а люди идут мимо и смотрят. Либо перехожу дорогу, но спотыкаюсь, нога подворачивается, и я никак не могу встать. Да еще ночная рубашка – байковая, в нелепый цветочек – задирается. И я ползу по проезжей части, одновременно пытаясь и встать, и одернуть рубашку. На меня надвигается машина, я уворачиваюсь, откатываюсь под колеса другой. А люди идут мимо и смотрят.

Совершенно не претендуя на роль доктора Фрейда, я не собираюсь анализировать мои сны. И даже не утверждаю, что они никогда бы мне не приснились, появись я в семье художника, слесаря или министра образования. Замечу, также, что речь не о том, насколько в действительности хорошими или плохими вырастают у священнослужителей их дети. Но что я знаю совершенно точно, это та каста, которой по праву рождения отказано в возможности жить согласно своим установкам, правилам, жизненным принципам. Причем, отказано не отцом и матерью, а обществом. И православным и светским.

Не знаю, какой процент священников осознает, что едва они решили «жениться и размножаться», они обрекают и жену и детей на жизнь полностью подчиненную его миссии. Его семья как говорящая собачка, сидящая в клетке и не имеющая возможности укрыться от чужих расчетливых взглядов нигде и никогда. Не верите, проведите простой эксперимент: «проговоритесь» в разговоре с незнающими вас людьми, что вы из семьи православного батюшки. И мгновенно во взгляде собеседника появится счетчик. Он постарается на глаз определить ваш уровень интеллекта, оценит, насколько натурален цвет волос и достаточно ли благообразна их длина. Защелкает калькулятор, оценивающий, стоимость одежды, взгляд поползет вниз – брюки или юбка…

Некоторые приятельствующие со мной матушки никогда не ходят на службы в храм, где служит ее муж, предпочитая приходы, где их никто не знает. Они поступают так, стараясь оградить себя и детей от чрезмерного любопытства, преследующего их неотступно: во что дети одеты, с кем они дружат, как ходят, в какой школе (и как) учатся, какой выбрали институт, мужа – все рассматривается под микроскопом. И – практически всегда их поступки, жизнь несовершенны, недостаточно хороши.

И нельзя сказать, что их обсуждение началось вчера. Разговоры длятся годами, десятилетиями. Буквально на прошлой неделе 35-летняя дочь священника рассказывала мне, как она с детства запомнила: пока ее мама исповедовалась, за ее спиной шушукались, обсуждали ее семью. И сегодня ситуация не стала лучше. Напротив, в отношении к семье священника, в интонациях, в словах появилось куда больше благоприобретенной в последнее время «свободы».

Парадокс заключается в том, что какими должно быть детям священника знают все. И другие священники (они тоже непременно выскажутся про его детей), и либерально, прогрессивно настроенные православные, и даже люди к религии относящиеся индифферентно, либо агрессивно настроенные атеисты. С каким сочувствием они относятся к рассказу: «Я пришла в церковь в брюках (без платка, в красных колготках, накрашенная), и меня оттуда выгнала бабка», с одобрительным пониманием кивают головой в такт такому рассказу. Но стоит измениться ситуации, смениться игрокам на поле, и, сами не замечая того, они с презрительной брезгливостью рассказывают о дочери священника: «Она, жирная, размалеванная, пришла в короткой юбке, из кармана сумки торчал бульварный роман». Получается, что детям священников отказано даже в праве не иметь вкуса и стиля, не соблюдать диету, не желать приобщаться к высокой культуре. И уж несомненно им отказано в праве закрытости личной территории.

Они – как та самая несчастная жена Цезаря – обязаны быть самыми идеальными. Впрочем, как выясняется, в современном демократическом российском обществе, взращенном на осколках коммунистической коммуналки, где каждому соседу есть дело до того, сколько мяса ты положил в свой борщ, дети отвечают не только за грехи, но даже и за их добродетели. И в том редком случае, когда (по мнению христиан) батюшке с матушкой удастся воспитать детей замечательных, их примутся укорять в чрезмерной правильности. Такое не раз случалось.

А еще, оказывается, тавро поповича (дочери или сына священника) горит во лбу до смерти. Так что ничего удивительного нет в том, что я по сей день слышу у себя за спиной, а то и в лицо: «Как ты, дочь уважаемого священника, посмела. «.

Быть дочерью священника

Поповичи. Дети священников о себе

Приблизительное время чтения: 6 мин.

Начну с неожиданного — с разговора, который не так давно состоялся с подругой, журналисткой Олесей Проглядовой. Повода особого, чтобы углубиться в такие дебри, не помню, наверняка одно зацепилось за другое, потом третье, и тут она спросила:

— Что тебе говорили родители, пока ты искала себя, работая поварихой, уборщицей?

— Думаю, мама и папа, конечно, хотели для меня какой-то стандартной жизни. Помню, однажды мама с присущим ей юмором сказала: «Выйди ты замуж хоть за столб, только пусть он будет православным». Но не помню, чтобы на меня давили. Мне не подсовывали женихов, меня ни с кем не знакомили, никогда не было разговоров: «Ты — старая дева».

— А были разговоры о том, что ты живешь неправославной жизнью?

— Никогда не было. Я знаю, что они очень переживали, расстраивались во вторую очередь, в первую — переживали. Им очень хотелось, чтобы у детей все было хорошо. Хорошо не в общепринятом смысле, чтобы мы были хорошими христианами. И не в том, что у нас узкий круг общения и за детей перед кем-то стыдно. Я сейчас понимаю это: мне же не стыдно за Мишины (сын – прим. ред.) ошибки, я за него переживаю.

Это и есть родительская любовь: ты так переживаешь, ты сам себе не важен, главное, чтобы у твоего ребенка сложилась та жизнь, где ему хорошо, где он будет собой. Настоящим.

И это гораздо важнее всяких общезначимых наслоений. Но мне жаль, что папа никогда не показывал нам своей любви. В этом плане они с мамой были достаточно закрытыми. Не думаю, что это правильно — быть закрытыми по отношению к детям. Но это понятно: их самих воспитывали в такое время, когда внешней заботы, проявлений любви было немного. С другой стороны, мама говорила, что я особенно и не допускала никаких нежностей.

— А ты больше папина или мамина дочка?

— Долгие годы казалось, что папина. Пока я не стала понимать роль мамы в нашей жизни, нашей семье. Ее роль матушки, человека, который никогда не выпячивал себя, не стремился быть на первых ролях, но при этом, как я сейчас понимаю, она была «теневым министром», все организовывала для нас. Гораздо позже стала замечать, сколько всего было ею в нас заложено, сколько всего дала мама.

Фото Юлии Маковейчук

— В том числе спокойную жизнь по тем временам.

— Да, да, да, конечно. И в достатке. Ведь достаток — это очень условная вещь. Ты можешь чувствовать, что тебе чего-то не хватает, при этом поедая черную икру с золотой тарелки. А можешь быть всем доволен, имея на ужин день за днем пустую гречку. Это тоже входит в создание семьи, атмосферы в ней. И этим, конечно, занималась мама. Я не знаю, как ей такое удавалось, как ей хватало житейской мудрости. И этим можно бесконечно восхищаться! Сегодня я больше советуюсь с мамой, если вообще советуюсь. У меня есть очень жесткое внутреннее правило, я его никому не навязываю, но совершенно убеждена: если ты идешь к священнику за советом, за рекомендациями, за благословением, тогда уж будь добр выполнять его слова. В случае с родителями я уверена: не задавай вопросов, ответы на которые тебе могут не понравиться, да и собственными глупостями их обременять не стоит. В их жизни было много трудностей. Мои в том числе. И сейчас они должны быть лишены этой «радости» — беспокоиться из-за моих ерундовых проблем.

— У тебя никогда такого не было: уйду ото всех, стану буддистом?

— У моего папы есть такая теория. Он считает, что в какой-то период у ребенка начинаются творческие искания, метания. Как бы ни было больно, сложно это принять родителям, в поисках неясных целей дети могут уходить из семьи, из Церкви. Наблюдая за сыном, я могу только согласиться с этой папиной мыслью. Это если и не нормально с точки зрения взрослых, то наверняка логично. Хорошо, когда человек что-то ищет, а потом находит. Хуже, когда он не находит. Иногда и вовсе беда, если не искать или не найти себя, цель, свой путь.

— У тебя тоже такое было?

— Нет, не было. Я логически развивалась, степенно и постепенно. У меня никогда не возникало сомнений в том, что Бог есть. Мне никогда не нужно было искать подтверждений возникновения христианства в громадной философской базе. Поэтому мне было легко и просто.

— А ты живешь, исходя из того, что ты дочь священника?

— Очень часто я что-то делаю, учитывая не то, как это на мне отразится, а как это повлияет на отца. Речь не о том, что ему будет за меня стыдно, я не хочу, чтобы у него были проблемы. Мне, конечно, важно, что он священник. Он сформировал мое отношение ко многим вещам, а заодно задал высокую планку священническому сословию бескомпромиссностью по отношению к себе и приятием других людей с их свободой. И мне было очень трудно осознать, что не все священники такие. Возможно, поэтому я не смогла найти себе мужа. Как многие девочки, я сравнивала отца с остальными мужчинами. И такого сочетания пытливости ума, работоспособности, строгого к себе отношения, внутренней и внешней красоты я больше ни у кого не нашла.

Читать еще:  Мусульманский мир сообща строит мечеть в Третьем Риме

С другой стороны, такая жизнь мне дается легко. Я не делаю ничего, что было бы противно моим убеждениям, что мешает мне как личности.

— Мне кажется, что быть ребенком священника и матушки даже сложнее, чем быть ребенком учителя. Даже если ты у этого учителя учишься. В том плане, что такой родитель принадлежит не только тебе, а еще огромному количеству людей. Ты никогда не ревновала? Не говорила: «Папа, да вот же я! Поговори со мной, а не со всеми этими людьми».

— Я думаю, что скорее такие мысли могли возникнуть у остальных детей в нашей семье. Потому что он в момент их детства стал священником, у него появилась паства. Но мир воспоминаний о родителях—это очень субъективная вещь.Ты можешь вспоминать, что родители тебя наказывали, что они были недовольны тем, что ты медленно ешь, что ты не получил пятерку, возможно, даже наорали на тебя или выпороли. Или ты можешь вспоминать, что папа тебя провожал в школу, что мама каждый день готовила тебе завтрак, что она при очень небольшом бюджете всегда организовывала для тебя какие-то необыкновенные праздники на дни рождения. Понимаешь? Это все умещалось в одну и ту же жизнь и важно, что ты запоминал. Я не помню того, чтобы моя жизнь была ущербна.

Отрывок из книги Марии Свешниковой «Поповичи. Дети священников» издательства «Никея»

Эта книга одновременно автобиография и портрет целого поколения.

Мария Свешникова, журналист, редактор, кинокритик и дочь известного московского духовника протоиерея Владислава Свешникова, откровенно рассказывает о своей жизни и семье.

В повествование вплетаются истории других поповичей, приведенные от первого лица: Сергея Шмемана, Софьи Кишковской, Анны Шмаиной-Великановой, диакона Владимира Правдолюбова, Таисии Бартовой-Грозовской, Сергея Шаргунова, Ксении Асмус.

Быть дочерью священника. Поповичи. Дети священников о себе

Поповичи. Дети священников о себе

Из комы я вышла на Пасху. Я это знаю точно – в палату реанимации заглянула Инна: подругу пускали, поскольку она работала в той же больнице. Улыбаясь, она взяла меня за руку и, поглаживая сухими пальцами, принялась тихонько ворковать: «Машунька, Пасха сегодня. Христово Воскресение. Люди несут в церковь яички и куличи, освящают их, христосуются. Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!» – просипела я почти отчетливо, страшно удивляясь издаваемому мной шипению. Не подозревая, что я откуда-то вернулась. Не зная еще, что скоро перестану говорить совсем.

Я вышла из комы, чего не сделали очень многие. Да и на меня врачи по сей день странно посматривают. Изучая историю болезни, удивленно прищелкивают языком – не должна бы. По очевидным приметам, параметрам и признакам не должна. Но раз уж осмелилась, доживу до ста лет… Но писать о том, что случилось тогда, пока не буду, не пришло время. Зато могу рассказать историю одной поповны. Меня. Это далось непросто. Поскольку я не хотела, чтобы кто-то составил мнение о поповичах на основании лишь моей биографии, я вплела в свой рассказ истории нескольких моих знакомых и друзей. Почему именно этих людей? Все просто. Они тоже дети священников. Тоже поповичи. Какой интерес говорить только о себе? Пусть нас будет много.

Часть первая, в которой я знакомлю с собой и некоторыми другими поповичами

После Ломоносовского проспекта наша семья поселилась в 1-м Басманном переулке на втором с половиной этаже, поскольку квартиры в нашем доме были устроены в каждом пролете. Всегда полутемный, грязновато-бурый коридор вился между дверьми в комнаты, ненадолго замирал возле черного телефона с тяжеленной трубкой, висевшего высоко на стене, проносился на скорости мимо распластавшегося налево рукава кухни и заканчивался тупиком. В обе стороны от тупика тоже были двери. Налево жила одинокая, вечно недовольная всем дама, резкого голоса которой я страшно боялась. Та, что направо, вела к нам. Соседских семей по тем временам было не так много (всего пять), но и сама квартира невелика, поэтому нам достались комната да небольшой закуток перед ней. В похожем пространстве, судя по эссе «Полторы комнаты», жила семья Иосифа Бродского в Ленинграде. Впрочем, после того, как мама приладила к закутку недостающую стену из тяжелой, выношенной портьеры, он превратился в папин кабинет, полный самых замечательных вещей на свете.

Главной достопримечательностью кабинета для меня был огромный письменный стол со множеством потайных ящичков и стоящей на нем чернильницей и настоящими перьями для письма да книжный шкаф, полный дореволюционных собраний сочинений Жуковского, Пушкина, Достоевского. Хранились там и лучшие издания советской печати. Читать меня научили в три года. Довольно быстро я расправилась с детской литературой, так что мне позволяли брать любые книги из папиной библиотеки. Сказки Карло Гоцци слегка пугали темным миром и его противостоянием свету, Одоевский завораживал умением фантазировать. Одолев Пушкина, Достоевского (вместе с дневниками его жены), добралась и до стихов Ломоносова, раз уж он оказался в шкафу, но они почему-то не впечатлили…

В «большой» и единственной комнате была устроена гостиная (поскольку тогда люди часто ходили в гости), спальня и детская всех четверых детей. Впрочем, до моих пяти лет «всех» нас было трое: папа, мама и я. Папа – выпускник ВГИКа, киновед и режиссер неигрового кино, мама – преподаватель русского и литературы и редактор и я. Кстати, недавно меня спросили: «Ты когда-нибудь хотела, чтобы твой отец был не священником?» Когда я появилась на свет, отец им и не был. Конечно, иногда я думаю, как сложилась бы моя жизнь, останься отец кинорежиссером, а я была бы еще теснее связана с кино. Но, по большому счету, я бы не променяла на другую биографию то, что со мной произошло и происходит благодаря его священству.

Книжная вселенная в сочетании с мирком, устроенным для меня родителями, была невыразимо прекрасна. Но все же не настолько, чтобы я не замечала сложностей, которые в полной мере присутствовали в жизни коммунальной квартиры. Например, очереди в ванную, чтобы умыться утром, и обязательный набор коммуналки – запойный пьяница, стукач, скандалистка. Или дежурства по уборке квартиры. Они распределялись в зависимости от размеров семьи. Так, семья из двух человек мыла коридор, туалет, кухню две недели подряд. Трое членов семьи обязывались убираться три недели. Три недели поначалу были и у нас. Спустя несколько лет маме приходилось вычищать отхожие места шесть недель подряд.

Потом, когда я стала совсем взрослой, долгие годы мне казалось, что тяжелее коммунального быта ничего не может быть. Сама мысль оказаться разным семьям, ничем не связанным, более того, очень различным по менталитету, образованию, интересам, на долгие годы заключенным на одной территории казалась невыносимой. Так было до тех пор, пока я не познакомилась с поповичем Сергеем Шмеманом. Его семье когда-то пришлось поселиться в семинарии:

Мне исполнилось шесть, когда мы переехали в Америку – отца как профессора пригласили в Свято-Владимирскую академию. Тогда это было совсем маленькое учебное заведение: тридцать студентов расположились в нескольких квартирах одного здания в Нью-Йорке. Один этаж занимали библиотека и часовня: между двумя комнатами пробили стену. Там было открыто только во время учебного года. Мы жили наверху и на молитву спускались в часовню. У нас квартировались трое студентов, а спальных комнат было две.

Это все было очень тесно, дружно и бедно настолько, что студенты сами питались, где и как сумеют.

А в 1962 году, мне как раз исполнилось 12 лет, отец нашел в пригороде место гораздо лучше. Там была отдельная, совсем новая церковь, красивые здания для студенческих общежитий. И у нас появился свой дом. Но тут я уехал в школу (хотя и приезжал на каникулы и в праздники). Дом был примерно в километре от семинарии, и отец всегда ходил пешком, он любил пешие прогулки. Его знали все соседи, поскольку он ходил по улицам в рясе. У меня там появилось много друзей, со многими мы продолжаем дружить по сей день. И со священниками, которых мы выпустили, я до сих пор на связи, а мои сестры вышли замуж за священников. Мы жили будто одна семья. Сейчас мое поколение уходит на пенсию. Оба моих зятя на пенсии. Они продолжают служить, но уже не являясь настоятелями: отец Фома Хопко теперь служит только в монастыре[1],отец Иоанн Ткачук закончил свою деятельность в Монреале. В определенном смысле большая часть нашей жизни – Свято-Владимирская семинария.

Однако не хотелось бы долго живописать невыносимые трудности бытия, а потому предлагаю оказаться вместе со мной в середине шестидесятых, когда родилась я – первая внучка на оба рода, а значит, пока единственная дочь. Папина ветвь включала бабушку Марусю и дедушку Васю, живущих в подмосковном Дмитрове. Это потом, гораздо позже, моя сестра Таня высчитает, выведает, что род наш теряется (или, наоборот, обретается) еще в петровских временах. Бабуля была честным, бескорыстным и бесконечно преданным делу учителем математики. Не везло оказаться в ее поле зрения лентяю или ученику, не любящему математику: Мария Семеновна мгновенно пускала в ход всю силу своего убеждения, оставляла на дополнительные занятия, вечерами ходила по домам заниматься с отстающими. Это не было жертвой – так бабушка понимала долг учителя. Свою любовь к точным наукам она безуспешно пыталась передать и мне в самом малолетстве, приучая складывать яблоки или вычитать груши в саду, но моя бесталанность в столь любимой ею математике проявилась тогда же, когда я с легкостью научилась читать. Дело с передачей знаний шло настолько трудно, что даже бабушка Маруся поняла: ее первой внучке никогда не стать математиком. И сдалась, лишь изредка пытаясь укоризненно придумывать задачки.

Поповичи. Дети священников о себе

  • 474

Скачать книгу в формате:

  • fb2
  • rtf
  • txt
  • epub
  • pdf

Аннотация

Эта книга одновременно автобиография и портрет целого поколения. Мария Свешникова, журналист, редактор, кинокритик и дочь известного московского духовника протоиерея Владислава Свешникова, откровенно рассказывает о своей жизни и семье. В повествование вплетаются истории других поповичей, приведенные от первого лица: Сергея Шмемана, Софьи Кишковской, Анны Шмаиной-Великановой, диакона Владимира Правдолюбова, Таисии Бартовой-Грозовской, Сергея Шаргунова, Ксении Асмус.

Отзывы

Популярные книги

  • Читаю
  • В архив
  • 44360
  • 2
  • 3

Дем Михайлов Господство клана Неспящих. Гром небесный © Михайлов Д., 2015 © Оформление. ООО «Изд.

Гром небесный

  • Читаю
  • В архив
  • 51031
  • 9
  • 3

Когда на смену любви и близости приходят неудовлетворенность, ссоры и охлаждение, страдают оба па.

Обними меня крепче. 7 диалогов для любви на всю жизнь

  • Читаю
  • В архив
  • 65929
  • 8
  • 1

Если для нас «любить» означает «страдать», значит, мы любим слишком сильно. В этой книге рассматрив.

Женщины, которые любят слишком сильно

  • Читаю
  • В архив
  • 187938
  • 11
  • 13

Богатый папа, Бедный папа

  • Лектер Л. Шэрон

  • Читаю
  • В архив
  • 41235
  • 9
  • 2
Читать еще:  Архиепископ Рязанский и Касимовский рукоположил в дьяконы Андрея Клоцбаха

Annotation Аллен Карр, разработавший собственный способ избавления от никотиновой зависимости, н.

Легкий способ бросить пить

  • Читаю
  • В архив
  • 39940
  • 10
  • 4

Не навреди. Истории о жизни, смерти и нейрохирургии

Дорогие друзья по чтению. Книга «Поповичи. Дети священников о себе» Свешникова Мария произведет достойное впечатление на любителя данного жанра. Несмотря на изумительную и своеобразную композицию, развязка потрясающе проста и гениальна, с проблесками исключительной поэтической силы. На первый взгляд сочетание любви и дружбы кажется обыденным и приевшимся, но впоследствии приходишь к выводу очевидности выбранной проблематики. Через виденье главного героя окружающий мир в воображении читающего вырисовывается ярко, красочно и невероятно красиво. Актуальность проблематики, взятой за основу, можно отнести к разряду вечных, ведь пока есть люди их взаимоотношения всегда будут сложными и многообразными. Чувствуется определенная особенность, попытка выйти за рамки основной идеи и внести ту неповторимость, благодаря которой появляется желание вернуться к прочитанному. Юмор подан не в случайных мелочах и не всегда на поверхности, а вызван внутренним эфирным ощущением и подчинен всему строю. Благодаря уму, харизме, остроумию и благородности, моментально ощущаешь симпатию к главному герою и его спутнице. С первых строк обращают на себя внимание зрительные образы, они во многом отчетливы, красочны и графичны. Загадка лежит на поверхности, а вот ключ к отгадке едва уловим, постоянно ускользает с появлением все новых и новых деталей. Запутанный сюжет, динамически развивающиеся события и неожиданная развязка, оставят гамму положительных впечатлений от прочитанной книги. «Поповичи. Дети священников о себе» Свешникова Мария читать бесплатно онлайн безусловно стоит, здесь есть и прекрасный воплощенный замысел и награда для истинных ценителей этого жанра.

  • Понравилось: 0
  • В библиотеках: 0
  • 474

Новинки

Не обязательно быть взрослым, чтобы совершать открытия. Урри Вульф – мальчик-изобретатель – знает.

Фантастический детектив. Урри Вульф и похититель собак

Не обязательно быть взрослым, чтобы совершать открытия. Урри Вульф – мальчик-изобретатель – знает.

Литератор и фотохудожник Михаил Лемхин родился в 1949 году в Ленинграде, окончил факультет журнал.

Рецензии на книгу « Поповичи. Дети священников о себе » Мария Свешникова

Книга очень хорошая, настоящая, написана высококультурным и глубоко церковным человеком.
Действительно, неважно структурирована, надо было подзаголовки делать жирным шрифтом, чьи воспоминания. Возможно, от неопытности.
Это истории детей священников и история нашей страны. Жаль, что они (истории) такие грустные. Не верится, что священники не смогли предупредить своих детей о том зле, которое могут им причинить другие люди (в этом не раз обвиняют Поповичи своих родителей). Кому, как не им, ежедневно выслушивающим десятки исповедей, знать? Не такой жизни желают своим детям верующие родители. Но, наверно, в этой жизни счастье — не главное.
Не лубок, в общем. А, может, и хотелось бы. Кто же тогда может вымолить счастье своим детям, если уж не священники, причем ТАКИЕ.

Книга — не оторваться. Как написано в аннотации, «в повествование вплетаются истории других поповичей». Вот цитата из одной: «То, что моя мама матушка, а папа — священник, мне казалось обычным делом, это была моя естественная среда. Я думала, все так живут, и была обычным радостным счастливым ребенком. И только во времена студенчества я поняла, в какой уникальной семье мне посчастливилось родиться, с какими людьми встретиться и общаться».

Я всегда с удовольствием читаю литературу подобного рода, но покупкой этой книги осталась недовольна, даже не дочитала ее до конца. На мой взгляд, текст очень бестолково структурирован, перемешаны воспоминания разных людей. С какого-то момента просто перестаешь понимать, чьи именно воспоминания и о ком ты сейчас читаешь.

Как только увидела книгу, сразу захотела заказать себе. Очень интересен такой взгляд изнутри. Даже на приходе поповичи немного тайна для прихожан, с них многое спрашивается, о них часто судят. А как на самом деле? Книга Марии Свешниковой как пропуск на некую не очень понятную мне территорию.
Книга чрезвычайно приятная по оформлению, да и текст радует.
Для ознакомления привожу фото страниц

Книга просто прекрасная! Автор щедро делится историями из своей жизни и жизни других «поповичей», и все эти семейные байки оставляют ощущение, как после очень душевного похода в гости — с долгими кухонными разговорами, звонким смехом, детскими проказами за стенкой, лампой в абажуре и кипящим чайником на плите. Оторваться невозможно.

Отдельно хотелось бы отметить качество текста — он красивый, выпуклый и очень живой. Со своей особой харизмой и юмором 🙂 И благодаря этому тексту (а вернее его автору — Марии Свешниковой) «Поповичи» читаются, как хорошая литература. Нас-то-ящая! Не только ради сюжета, но и ради языка.

Читать всем, кто думает, что все верующие скроены по одному лекалу, кто сам верующий себя по такому лекалу кроит, кто ничего не кроит, но хочет заглянуть в замочную скважину (как и чем живет цвет нашей церковной интеллигенции) etc. Поповичам, матушкам, батюшкам, прихожанам, захожанам, друзьям прихожан, мальчишкам и девчонкам, а также их родителям.

«Не такие» поповичи

Рецензия Татьяны Морозовой на книгу Марии Свешниковой «Поповичи. Дети священников о себе. Без елея». М, Никея, 2017

Мария Свешникова — журналист, редактор, обозреватель Дирекции интернет-сайтов ВГТРК, дочь протоиерея Владислава Свешникова.

А я вот думаю: а если бы моя Маша написала книжку — про ее детство, про меня, бабушек-дедушек, моих друзей, какими она нас видела, что понимала из разговоров, что думала про все это, как росла, чего ждала от жизни. И я не знаю, хотела бы я прочитать ее. Локти кусать? Что теперь-то объяснять задним числом, что я имела в виду, когда сказала то-то, а сделала то-то, чего-то и вообще не помню, а тогда у меня трудный момент был, и я ничего такого не имела в виду, — а ребеночек вот до сих пор, оказывается, это проживает и в голове держит.

Это я к тому, что «Поповичи» — книжка трудная — для родителей и для взрослых детей, независимо от принадлежности к сословию. Хотя вроде бы все уже сформировалось, автор — взрослый человек. Биография практически готова, ну, в той части, которая описана, но внутри-то все сосуществует: детство, виолончель, некстати отшитый одноклассник, долгая ночная дорога с папой в Чурилово и чудесная машина, взявшаяся неизвестно откуда, юношеские заносы и одиночество как фон — все одновременно, и ничего не зажило.

И тем не менее, книжку Марии Свешниковой о поповичах никак не назовешь только фактом ее биографии, хотя, конечно, факт, с чем мы ее и поздравляем. Но на самом деле, ее рассказ о жизни семьи, как и истории из жизни детей других священников, — живая часть того времени, которое когда-то воспринималось как духовное возрождение, а сейчас стало прошлым. Отцы героев этой книги создавали волну, поднявшую церковную жизнь. И многие из нас помнят и лекции в ЦДКЖ, и молебны в полуразрушенных храмах, и бесконечные разговоры со священниками, и вопросы, которые требовали ответов прямо вот сейчас. И мы требовали, слушали, бегали за ними «босоногой стайкой»… И кто из нас думал, что у всех этих замечательных священников есть семьи, дети, а денег нет вообще, что живут они часто за тридевять земель от храма. И вот Маша Свешникова рассказала, как они жили все это время. И другие поповичи — от Америки до Израиля — рассказали тоже. А до этой книжки что мы знали о жизни семей священников? «Поповна о Балде лишь и печалится»?

В основе книги — автобиографическая канва: старшая дочь известного московского священника о. Владислава Свешникова рассказывает про свою родословную, про жизнь семьи до рукоположения папы, во время и после, про детство, квартиры, сначала коммунальные, потом отдельные, про соседей, про книжки, про то, как менялась жизнь, когда путь к Богу главы семьи стал путем и для всей семьи. И в приятии такого пути — не согласия на него, а именно приятия — заключено очень много. И это многое проявляется в книге, как и в жизни героев, постепенно, не быстро и не явно.

Поначалу у меня возникало много вопросов к автору. Мне казалось, она чего-то недоговаривает, ведет меня своими тропами, огибая известные ей опасные места, а мне хотелось ответов прямо вот сейчас — и на то, что мне интересно. Но с Машей это не проходит ни в книжке, ни в жизни. Вот она пишет: елку наряжали 6 января. Телевизора не было. Хорошо. А у всех-то по-другому. И мне вот интересно,а хотелось ли елку на Новый год, и вообще, был ли он, Новый год? Нет, нам расскажут ровно столько, сколько автор сочтет нужным. Хотя видно, что эта вся вписанность в шаблоны волновала ее меньше всего уже тогда. Может, там, в раннем детстве, истоки яркого нон-конформизма этого поколения поповичей, перенятого от отцов, но проявлявшегося по-другому. И теперь уже очередь родителей принимать выбор детей, как когда-то дети приняли выбор отцов как данность.

Рассказ о себе Мария Свешникова перемежает разговорами с детьми других священников, своими друзьями детства, их сюжетами. Детские впечатления дополняются взглядом из сегодняшнего дня, и тогда мы слышим голоса людей, близких семье Свешниковых в те годы, тоже искавших путь к Богу. И все это многоголосие и многосудебье необходимо автору не только для объективности картины, но и потому, что это и есть та самая среда, о которой говорил поэт: «Я говорю про всю среду, С которой я имел в виду Сойти со сцены и сойду». Ну «сойти со сцены» — это мы еще посмотрим, но «среда» — та, и она многое объясняет в судьбах героев: их свободу, прежде всего, бесстрашие в выборе судьбы, безукоризненный вкус (и эстетический в том числе), независимость суждений, открытость миру и осознание своих границ в нем, ну и проч., и проч., и проч.

Видно, как в детстве Маша любила этих людей, как привязана к ним сейчас — и потому что они были рядом в те годы, когда все начиналось, и потому что чувствует сейчас их частью своей жизни. И они точно так же относятся к ней — иначе разве решились бы они на разговоры такой невозможной откровенности. Драматизм их жизней тот же, что и у всех: несчастная любовь, обманутое доверие, одиночество, безденежье, далее — везде. Но при этом они — поповичи. И любой их поступок, любой поворот судьбы — ложится в канву жизни их отцов. Каждый из Машиных собеседников говорил, что вот эта фраза: «Ведь у тебя же отец — священник» — попортила каждому из них много крови. В детстве они вынуждены были скрывать, что их отцы служат в церкви, потому что был государственный атеизм. Потом, когда пришло время государственной веры, — они опять оказались на юру, теперь уже как дети известных священников. Они всю жизнь вынуждены были биться об эти рамки: с одной стороны, каждый из них хотел прожить свою жизнь, а с другой, — хорошо понимали, что каждый их шаг соотносится с тем, кто их отцы. «Как же у такого хорошего батюшки такой сын!».

Читать еще:  Почему на Троицу мы молимся на коленях?

Рассказать о своей жизни столь откровенно, как собеседники Свешниковой, как она сама рассказала, можно, только если смысл не в самом рассказе, а в чем-то большем — в выходе за пределы своего сюжета. В том, что можно не отчаиваться и всегда вернуться, что тебя примут, и не просто простят, а даже не напомнят, не то что попрекнут. И все это — во всех смыслах: они смогли вернуться домой, и вообще — вернуться. И это чувство, которое окружало, спасало, возвращало детей после пиковых жизненных ситуаций, родилось в этих семьях. Это — главное, что дали им родители. Не выученные наизусть молитвенные правила и каноны, не православная фразеология и традиционный внешний облик: платок, юбка в пол, коса — а вот эта возможность простить и быть прощенным. Это преодоление стало осью судьбы детей, возвращающихся в большом смысле домой не побитыми и раздавленными, а осознавшими и поумневшими, пере-жившими свою бурность и юношескую «самостоятельность». В возможности вернуться и есть основание веры, которая, не переставая быть узкими вратами, постепенно становится «расширяющейся тропой», потому что «светильник светил». И это основание Дома. И ничего важнее этого для родителей быть не может – как бы внешне ни сложились судьбы детей!

Маша умеет разговорить любого собеседника. Кажется, что они шепчутся – — голова к голове с Ксенией Асмус и Соней Кишковской. С Сергеем Шаргуновым, близким Маше — по яркости, перпендикулярности происходящему, как близки в этом же их отцы: о. Владислав и о. Александр Шаргунов, — разговор получился очень содержательным, длинным, про разное. Кажется, им не хочется его заканчивать, потому что всегда есть, о чем дальше. Ей удалось раскрыть Сергея совсем с другой стороны, чему я очень рада: никакого привычного самоуверенного тона, никакого самолюбования, всего того, что проскальзывает в нем в многочисленных интервью и текстах. Ему видимо хотелось поговорить о тех сторонах жизни, которые были закрыты не только для внешней публики, но — часто — для них самих. Ну а им-то, поповичам, надо об этом поговорить! Нужно нащупать узлы, увязанные с детства, осознать их и понять, как жить дальше с этим грузом или даром. И при этом — в диалоге никакого многозначительного психоанализа: эти ребята достаточно умны и закрыты, чтобы с головой бросаться в детские и подростковые омуты, — они говорят, чтобы не ранить друг друга, чтобы — даже косвенно — не задеть родителей, чтобы убедиться в том, что по-прежнему близки и понимают друг друга в главном. Это разговор умных людей, понимающих и особость своей судьбы, и всегдашнее «неполное соответствие» ей, и умение это принять.

В разговорах со старшими друзьями к доверительности прибавляется особенная деликатность — так Маша разговаривает с Лилией Ратнер, художницей и другом семьи, Сергеем Шмеманом, сыном о. Александра Шмемана, Анной Шмаиной, дочерью о. Ильи Шмаина.

Книга обладает двойной оптикой: то высвечивается частная жизнь автора, то из точных деталей, которые ярки у нее в памяти, рисуется картина той жизни, которая окружала и ее героев, и всех нас. Но какие это детали! Папу увезли в больницу с истощением. Одной фразой — без всяких подробностей. Вот директор школы кричит на маму, что раз у нее муж священник, то значит, антисоветчик, и она не возьмет их детей в спецшколу! Вот детки, узнав, что Петя — сын священника, на Пасху пытаются его распять, а сестра Даша бьется с ними и спасает брата! А хлеб зимой в деревне Чурилово — с ботвой и отрубями (не сегодняшними! а практически как в войну), потому что не хватало муки. И при всем при этом (и многом другом) Маша часто повторяет, что никогда не обращает внимания на бытовые трудности, что во всем старается видеть хорошее. А в книге этих деталей и «мелочей» — россыпью на каждой странице!

В ней есть по отношению ко всем этим внешним сторонам какое-то «великолепное презрение», по словам Ахматовой, которую она, как и многие из нас, читала в машинописном виде. Но в отличие от многих же, для кого такое чтение дало поводк осознанию своей исключительности, для Маши оно стало буквальным руководством к действию. Как и опыт знакомых родителей с лагерным прошлым, детей эмигрантов первой волны, вернувшихся после войны и столкнувшихся с такой действительностью, что чуриловский хлеб с отрубями — это просто цветочки! И близость этих людей, их «скорбный дух», их неутраченная вера — «даже до смерти» чувствуются в характере автора. Это то, что не достается каждую минуту из запасников души и не демонстрируется, но всегда есть внутри, — центр тяжести, который держит в самых трудных ситуациях. Как и то, конечно, что называется духом семьи, который в свешниковском случае и есть сила веры. Обо всем этом — из особенной деликатности — сказано автором не много, но тем сильнее впечатление!

Внешней жесткости жизни, кажется, противостоять было легче, чем внутреннему одиночеству. Папа занят приходом, мама — младшими детьми и папой. Такие люди, как Маша, внутренние и отдельные, в любой среде будут «девочкой чужой», но в семье священника, кажется, эта боль чувствуется больнее и длится дольше. И вот автор камуфлируется, чтобы не так больно было,то в бытовые детали, то в иронию, (часто — само-), вот «снобом и циником» может себя назвать. Оттачивает язык, иногда не церемонится в оценках, прищуривает глаз, чтобы ничего не упустить, тусуется с рок-музыкантами и актерами, копит детали, чтобы потом сложить из всего этого картину своей жизни, которая выходит яркой и цельной.

И тем невозможнее выглядят рубцы, буквально выжженные на судьбе. Маша рассказывает, как за несколько недель умерла от рака бабушка, а мама, которая в это время ждала ребенка, родила его семимесячным. Мальчик Игнатий, которого маме удалось покрестить самой в советской-то больнице, умер через несколько дней от двустороннего воспаления легких, потому что, когда его перевозили в другую больницу, не дали одеяло («Вы все воруете!»).

«Поминального стола не было, на него не хватало сил, так что я готовила что-то на скорую руку, иногда присаживаясь на маленькую табуреточку у холодильника. Вдруг ко мне повернулся дядя Толя Найман: «Детка, ты как? Все спрашивают твою маму, и это понятно, но как ты это выдерживаешь?» Я начала что-то мямлить от недоумения — до того никто не обращал на меня внимания. Никому в голову не пришло спросить, как восемнадцатилетняя девочка прожила все это время».

И кажется, что это «никому и в голову не пришло спросить» — стало рефреном ее жизни. И тогда она решила рассказать сама. Хотя это далеко не то же самое.

Маша просто рассказывает о своей жизни, высвечивая те или иные сюжеты, главных героев своей жизни: это и сын (Мишаня, как она его называет), и сестра Таня, и брат Петя, и конечно, мама с папой. С ними тоже есть интервью. Не просто разговор — а именно интервью, вдумчивые, деликатные, но с прямыми вопросами (особенно в разговоре с мамой). Так пишут, когда понимают, что родители (в Машином случае, конечно, папа больше, но ведь сколько держалось на маме!) — принадлежат не только тебе, не только друзьям и прихожанам, но и истории (представляю лицо и интонацию о. Владислава в ответ на этот пассаж). В разговоре с родителями — проступит суть этой семьи: внутренний поиск, движение к Богу как главное содержание жизни — и умение соединить эту метафизику с бытом, каждым днем. А уж если выбирать, чем пренебречь, то, конечно, этим вот бытом, а никак не главным. И постоянная работа родителей, «и день, и ночь», как основа жизни. Маша и все другие поповичи постоянно говорят о том, что всегда видели своих пап — только работающими: служащими, читающими, пишущими. И так до сих пор! Ну, а про мам и говорить нечего!

Автор и себя сделает героем интервью. И все вопросы, которые копились у читателя на протяжении книги, найдут ответы в этом разговоре. Журналист и подруга Олеся Проглядова будет задавать трудные вопросы, на которые и в обычном разговоре трудно ответить, а уж для публикации! Но Маша в своих ответах будет так же честна и откровенна, как и с ней были ее собеседники.

Мария Свешникова, Манюшес, как автор называет себя в своем блоге (и про это имя тоже есть история, связанная с ее папой, правда, в книге ее нет), считает главным жизненным подарком свободу. «Кстати, мои братья и сестры такие же. Свободные. Особенные. «Не такие». Может, потому что перед нами не ставилось задачи достичь чужих целей, повторить чью-то судьбу, даже судьбу очень любимых и очень почитаемых родителей».

В широком смысле слова ее «братья и сестры» — это читатели этой книги. «Не такие» — и среди людей вообще, и среди сегодняшних церковных людей, и новых, сегодняшних, поповичей, которые пришли в церковь уже совсем в других условиях. И отличаются эти сегодняшние поповичи от героев этой книги иногда столь же разительно, как их отцы — от отцов героев этой книги. А внешне благоприятные эти условия сегодняшней церковной жизни, которые и не снились нашим героям лет 40 назад, оказывается, накладывают «бремена неудобоносимые» и на родителей, и на детей, и на всех вообще. Следующая глава церковной жизни, которая пишется в большинстве своем уже другими священниками, с другими детьми, — тоже другая, но не последняя же! Вот Сергей Шаргунов говорит, что бывает особенная близость между внуками и дедами. Посмотрим!

В Машиной книжке много вопросов. Есть и ответы, конечно, но вопросов все равно больше. Потому что это не обычный разговор и не просто интервью — это разговор «со своими», с теми, кто «ищет правильный ответ и не находит нужного вопроса». И разговор этот тоже касается всех — той или иной темой, чувством, сомнением, одиночеством, желанием поговорить с отцом. Без елея, без пафоса, без желания предъявить жизненный успех как мерило правильного пути. Без какой-либо законченности вообще. Потому что в разговоре с отцом не может быть точки.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector