1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

«Гран Торино». Меняться никогда не поздно

«Гран Торино» — шедевр Клинта Иствуда о старости, смелости и спирали насилия

Статус Клинта Иствуда в современном киномире таков, что он мог бы два часа экранного времени сидеть, курить и смотреть вдаль с фирменным прищуром — и зрители все равно будут толпами идти в кинотеатры. К счастью, актер-легенда с годами не только не утратил фактуру, но и превратился в незаурядного режиссера: Иствуду есть, что показать, и есть, что сказать.

Лучшим свидетельством этого является «Гран Торино» — необычайно сильный и глубокий фильм, который можно назвать шедевром и который не получил ни одной крупной премии в США и был совершенно не понят критиками.

Ускользающий смысл шедевра

Существует как минимум три распространенных трактовки «Гран Торино». Согласно первой, перед нами очередная версия «Ворошиловского стрелка»: там старик — и тут старик; там изнасиловали девушку отморозки, тут тоже изнасиловали; там старик мстит — и тут тоже. Подобный подход позволяет включить «Гран Торино» в длинный ряд фильмов о мстителях, но совершенно не приближает к разгадке его смысла, особенно если учесть, что Уолт Ковальски, в отличие от «ворошиловского стрелка» Ивана Афонина, никому не наносит тяжелых ранений.

Вторая версия основывается на богатом «ковбойском» прошлом Иствуда и предлагает рассматривать кинорассказ о последних неделях жизни старика Ковальски как сагу о ковбое, случайно дотянувшем до 21 века: он стар, он одинок, он архаичен, но верен себе и своим представлениям о том, как должно жить. Сам Ковальски — бесстрашный, немногословный, грубоватый, знающий как свои пять пальцев любую «мужскую работу» от убийства до ремонта машины, готовый вопреки своим расовым предрассудкам заступиться за слабого — предстает идеальным воплощением патриархального идеала, «настоящего мужика», вытесненного из культурного пространства идеологией политкорректности.

Однако, хотя ковбойские аллюзии считываются в образе главного героя вполне отчетливо, идеалом его назвать сложно. Возможно, из всех образов, созданных Иствудом, Ковальски — самый неоднозначный и сложный.

Третья трактовка предлагает сосредоточиться на социальной проблематике картины: ведь Детройт, в котором происходит действие — это не просто город, а своеобразный символ уходящей Америки. В этой Америке строили мощные автомобили, в пригородах царили благолепие и порядок, а не уличные банды, и все — или почти все — были белыми.

Ковальски — осколок былого, «обломок погибшей империи», и сложность его образа намекает, что в той великой Америке прошлого все было не так однозначно, как хотелось бы верить ее апологетам. Представители этой версии считают одной из главных проблем фильма проблему мирного сосуществования разных этнических групп, а в истории старика Ковальски видят оптимистичную историю преодоления ксенофобии и торжества гуманизма.

Из всех трактовок последняя больше всего соответствует замыслу режиссера, но социальной проблематикой «Гран Торино» не исчерпывается. Это фильм не о том, как плохо жить в детройтских пригородах, а о спирали насилия и о том, что иногда старость приходит одна.

Герой или антигерой?

Ответ на вопрос, герой старик Ковальски или не очень, на первый взгляд очевиден: ведь он так мужественно преодолевает свои предрассудки и спасает ценой жизни чужого, в сущности, юношу. Он сам справляется со своими проблемами, не требует ничьей помощи, никого и ничего не боится. Но все это черты, лежащие на поверхности образа. Если же копнуть глубже, то появляется нечто иное.

Прежде всего, Ковальски — плохой отец. Он сам это признает на исповеди, но и без исповеди очевидно: его сыновья такие, какими он их воспитал. Можно лишь догадываться, что в семье Ковальски не были приняты ни задушевные разговоры, ни забота о духовном развитии. С духовностью у Ковальски туговато: не случайно его главным сокровищем является автомобиль, то есть груда железа. Да, конечно, это не обычная машина, это символ, память о молодости, творение его рук, но тем не менее.

Однако Бог с ним, с воспитанием и «Гран Торино»: у всех свои недостатки, как говорится в финале одного знаменитого фильма. Куда важнее другое: трагический финал Ковальски не просто обусловлен его действиями: он не обязателен. «Гран Торино» — не древнегреческая трагедия, где над героями довлеет рок. Если бы бывший ветеран Корейской войны обладал чуть более гибким мышлением, он бы увидел, что у полюбившегося ему Тао есть очень простой способ изменить жизнь: парню достаточно перебраться в другой квартал, поприличнее.

Читать еще:  Духовна криза савременог друштва. Део 1

Ничто не мешало Ковальски продать дом (все равно он считает своих детей недостойными наследства), а на вырученные деньги снять квартиру для себя и для Тао. Впрочем, и ценную машину не обязательно было держать в неблагополучном квартале, раззадоривая местных отморозков: каким бы ни был нынешний Детройт, в нем явно есть хорошо охраняемые стоянки.

Однако Ковальски предпочитает не думать (едва ли не впервые в жизни он задумывается перед осуществлением своего плана возмездия), а размахивать пистолетом.

Разорвать спираль насилия

Поведение героя Иствуда и вся его судьба являются прекрасной иллюстрацией классической спирали насилия. Когда-то его страна сломала его судьбу, превратив в машину для убийства и запустив эту спираль. Агрессия — как внешняя, направленная против других этнических групп, так и внутренняя, направленная против себя — становится частью его картины мира.

Разумеется, ни к чему хорошему это привести не может: результатом поведения Ковальски, уверенного до поры до времени, что «против лома нет приема», становятся чужие страдания. При этом очевидно, что ни обожженного лица Тао, ни изнасилования его сестры не было бы, если бы не ковбойские (или донкихотские) поступки Ковальски.

Времена, когда одинокий ковбой мог вершить справедливость силой, прошли: в современном мире попытки самосуда ведут лишь к увеличению энтропии. Постиг ли эту истину бывший ветеран перед смертью?

Иствуд не дает однозначного ответа (он был бы при условии отменного здоровья Ковальски), но зато нет сомнений в главной идее фильма: победа добра возможна только при условии разрыва спирали насилия. Не случайно в финале Тао уезжает на сияющей машине в сияющую даль — подальше от мира, где властвует право сильного.

Почему Тао и его семья — хмонги?

Национальность соседей Ковальски звучит экзотически не только для заслуженного работника автомобилестроения: хмонги — не самая известная этническая община в США. Очевидно, что выбор именно этого народа не случаен. В фильме дается объяснение: хмонги поддерживали американцев во время войны во Вьетнаме, и потому после войны им пришлось бежать из родных мест.

Однако подлинный смысл несколько иной: спираль насилия имеет место не только на личном уровне, но и на уровне государства. Если бы американская армия не вторглась на чужую территорию, чужаки не пришли бы к ней. Этнические банды не упали с неба, они результат недалекой внешней и внутренней политики.

В чем смысл сцены исповеди?

Делясь своими грехами с молодым отцом Яновичем, Ковальски говорит о холодности по отношению к детям и прочих относительно мелких прегрешениях, но не упоминает ни слова о совершенных им на войне убийствах. Неужели он не считает это грехом? Наоборот: это тот грех, который не в силах отпустить ни один священник.

Почему Ковальски дал убить себя?

Внешняя причина понятна: став жертвой отморозков, он дал полиции возможность отправить их в тюрьму и спас Тао и его семью, но что руководило ветераном? Хотел ли он разорвать спираль насилия? Или, зная о близкой мучительной смерти, просто решил уйти красиво и быстро? А может, перед нами самоказнь, искупление давнишних военных преступлений? Зритель волен выбирать любой ответ: Иствуд сумел создать столь сложный, сильный и запоминающийся образ, что, возможно, все три версии будут одновременно правдивы.

«Гран Торино»: Рецензия Киноафиши

У фильма «Гран Торино» есть две оси, которые в конце концов соединяются друг с другом. Первая ось – идея искупления. Главный герой – Уолт Ковальски, престарелый автомобильный рабочий с польскими корнями, – живет под знаком корейской войны, когда он вместе с друзьями-однополчанами забивал насмерть семнадцатилетних мальчишек лопатками. Даже на исповеди он говорит о том, как тайком от жены поцеловал некую знакомую на вечеринке сорокалетней давности, и ни словом не упоминает о шедшем сдаваться в плен корейце, расстреляв которого Ковальски получит медаль. В известном смысле подобный отказ покаянно рвать на груди рубаху и лить запоздалые слезы можно назвать духовным целомудрием. Горькая память, на протяжении многих десятков лет отравляющая жизнь главного героя, требует поступка, и в финале этот искупительный поступок будет совершен, приведя действие к абсолютно неожиданной развязке.

Читать еще:  Спортивное первенство духовных школ состоялось в Минске

Вторая ось фильма – сосуществование различных, не имеющих друг с другом ничего общего этносов на территории США, которое становится все более грозной проблемой: хижина Дяди Сэма не выдерживает такого количества непохожих жильцов. В «Столкновении» Пола Хаггиса, одного из тогдашних сценаристов Клинта Иствуда, этот «межнациональный» кризис внутри американской культуры был явлен в виде мозаики взаимопереплетающихся новелл. В «Гран Торино» дана лишь одна основная линия – отношений между белым пенсионером-расистом и его соседями-хмонгами, то есть выходцами из Южного Китая, Таиланда и Лаоса. А поскольку действие происходит не в мегаполисе, где все потихоньку перемешиваются со всеми в одно урбанистическое варево, но в «одноэтажной Америке» – полугородском-полусельском мире коттеджиков, сплетен и старых традиций, – подобные отношения приобретают особый, ни с чем не сравнимый колорит. Достаточно процитировать любимый анекдот железного старикана Ковальски: «Мексиканец, ниггер и еврей заходят в бар. Тут бармен им говорит: “А ну пошли вон отсюда!”» (конец цитаты). И пока над домом главного героя бодро полощется американский флаг – несомненный признак твердого патриотизма домовладельца, окрестные бандиты выясняют, кто из них «желтожопый ниггер», а сам Уолт Ковальски энергично советует «черномазым» «заткнуть сопло», равно как и обиженному «черномазыми» пареньку – «уносить свою бледную ирландскую задницу», и живо интересуется у друга-«макаронника», взимающего за стрижку целых десять баксов, не наполовину ли тот еврей, раз просит такую сумму. Даже зарождающиеся дружеские чувства по отношению к хмонгу по имени Тао персонаж Иствуда выражает весьма оригинально: «Расслабься, узкоглазый, я тебя не прихлопну». Впрочем, довольно скоро, пообщавшись в очередной раз с жадной и глупой родней, обладатель коллекционной «Гран Торино» 1972 года вынужден будет признать: «У меня больше общего с этими чертовыми узкоглазыми, чем со своей собственной семьей».

Почти до самого финала Уолт Ковальски не верит ни во что, кроме ценностей, связанных с государственным флагом, и расхожих расистских предрассудков. Когда молодой священник восклицает: «Черт подери, как несправедливо!», главный герой язвительно замечает: «Справедливости нет, святой отец». И тем не менее последний поступок персонажа Иствуда – прямое восстановление справедливости, притом даже не столько в католическом, сколько в ветхозаветном смысле: жизнь за жизнь, кожа за кожу, око за око. Хотя, с другой стороны, эта почти ветхозаветная «мена», соединяющая официальную корейскую войну с необъявленной войной на современных улицах, совершается уже всецело в христианской перспективе.

Гран Торино

ТочностьВыборочно проверено
  • Статья в Википедии
  • Медиафайлы на Викискладе

«Гран Торино» (англ. Gran Torino ) — драма, снятая Клинтом Иствудом в 2008 году. Премьера состоялась 12 декабря 2008 года (в России 19 февраля 2009). Рейтинг MPAA: для детей до 17 лет обязательно присутствие родителей.

Цитаты [ править ]

Он застрял в 50-х. По его мнению девушки должны одеваться скромнее.

У меня нет никакого желания исповедоваться перед юнцом из семинарии.

Я считаю, что ты 27-летний ботаник-девственник, обожающий лапать старых дев под предлогом вечной жизни.

В Корее я с такими как ты не церемонился.

С этими узкоглазыми, похоже, у меня больше общего, чем со своей чёртовой семьёй.

Когда в Корее на нас нападали, мы не вызывали полицию.

Больше всего тяготит то, чего делать было не обязательно.

Бывает встречаешь людей, которых лучше не трогать. Я такой.

Сколько осталось еще болотных крыс?

And I’d like to leave my 1972 Gran Torino to. my friend. Thao Vang Lor. on the condition that you don’t chop-top the roof like one of those beaners, don’t paint any idiotic flames on it like some white-trash hillbilly and don’t put a big, gay spoiler on the rear end like you see on all the other zipperheads’ cars. It just looks like hell. If you can refrain from doing any of that, it’s yours.

Перевод: Я хочу завещать свой Гран Торино 72 года своему другу Тао Ван Лору, при условии что ты не срежешь крышу, как недоделаные мексикашки, не нарисуешь на ней идиотских молний, как репоголовые деревенщины и не поставишь сзади дегенератский спойлер, как другие косоглазые недоумки — это смотрится хреново. Если сможешь удержаться от этого — машина твоя.

Альтернативный перевод: Я хочу завещать свой Гран Торино 72 года своему другу Тао Ван Лору, только если ты не снесешь ему крышу, словно панк, не нанесешь на него дурацкие картинки, как делает это разная белая голытьба и не станешь заклеивать глупыми словечками, как другие уроды. Это жутко выглядит. Если ты сможешь этого не делать, он твой.

Читать еще:  Храм Святого Саввы в Дюссельдорфе

Я однажды починил дверь, которая даже не была сломана

Диалоги [ править ]

— Дедушка, тебе помочь стулья принести?
— Нет, ты же только что ногти накрасила.

— Диетическую колу.
— Черт, это же бар!
— Джин с тоником.

— Я пообещал вашей жене, что вы исповедуетесь.
— Зачем?
— Она так умоляла.
— И часто ты обещаешь невозможное?

— Зачем вы вообще приносите весь этот хлам?
— Но вы ведь спасли Тао!
— Никого я не спасал. Я просто выгнал кучку бандитов с моего газона.

— Почему вы не вызвали полицию?.
— Знаешь, я помолился об их приезде, но Бог мне не внял.

— Вы смешной.
— Меня разным считали, но таким никогда.

— Для тебя 25.
— 25? Но вы же хотели 60.
— Сэкономлю время и деньги на рекламе.

Рецензия на фильм «Гран Торино»

«Гран Торино» рычащего в кадре волком Клинта Иствуда — самый успешный фильм классика и самый неудачный за последние годы.

Мрачный, как противопехотная мина, пенсионер Уолт хоронит жену. После прощания в церкви его дом заполняют соседи и родственники, достаточно несносные, банальные, раскормленные, чтобы ветеран корейской войны и детройтского автопрома перешел с разговорного английского на тихое волчье рычание, которое и стало актерской маркой Клинта Иствуда этой роли – последней в его актерской карьере, как объявил сам классик.

Поводов для рычания у расиста и мизантропа Уолта найдется еще достаточно: соседи-азиаты, молодежные банды, тупой сын и тупая внучка, а главное – соседский мальчишка, который попытается угнать его форд Гран Торино. Чуть не пристрелив парня из винтовки, Уолт с отвращением и неохотой станет для него учителем жизни, подружится с его семьей и, когда придет время, вмешается в конфликт парнишки с местными гопниками. Тут и настанет момент для Иствуда-режиссера оправдать слово «драма».

Поскольку 78-летний Иствуд – аттракцион космического масштаба, вроде прохождения кометы Галлея, бормотать что-то недовольное о его картинах так же глупо, как возмущаться безвкусным оттенком космического светила. Тем более, что «Гран Торино» /Gran Torino/ (2008) не только самый успешный фильм Клинта Иствуда, но и, в каком-то смысле, программный – линза, которая сводит в единый фокус раннюю иствудовскую свирепость Грязного Гарри и его же поздний вдумчивый гуманизм.

А также последняя гавань в его колумбовом плавании, чья цель – новое открытие Америки. Следующим фильмом Иствуда будет биография Нельсона Манделы «Человеческий фактор» (ага, с Морганом Фриманом, разумеется), так что «Гран Торино» это финальная точка путешествия, начатого в триллере «Таинственная река» /Mystic River/ (2003). «Река», и последовавшие за ней «Малышка на миллион» /Million Dollar Baby/ (2004), дилогия про Иводзиму, «Подмена» /Changeling, The/ (2008), «Торино» стали попытками пересмотреть Америку, просеять через мелкое придирчивое сито, чтобы найти нечто – центр силы, образ, моджо, что превратило ее в величайший миф – и понять, что пошло не так. Подобным вниманием к гению места отличался Вим Вендерс, с которым у позднего Иствуда, как ни странно, много общего – необходимость вглядываться в ландшафт, например, уверенность в том, что за ним, как за голограммой, скрывается ответ. А за ответом, который всегда банален (Америка это: абсолютное одиночество, возможность для всех, здравый смысл, право на оружие, вера в человека, в моральный долг, стрижку газона и неотвратимость смерти), Иствуд и Вендерс всегда находили место для тайны, и их таинственная река была шире, чем Миссисиппи.

«Гран Торино» – это только ответы. Смачные расистские реплики облегчают развившийся от политкорректности отит и бурят радостный смех в зале, сцена, где сутулый оскаленный Иствуд ломает об колено (только авторитетом, никакого рукоприкладства) нервных черных гопников – именины сердца, простое, без подтекстов, высказывание в конце: трудолюбивые иммигранты в большей степени американцы, чем слушающая рэп гопота и жирные менеджеры по продажам, потому что Америка – это, прежде всего, честный труд простых людей. Точка. Залп. Внесите флаг. Тема закрыта.

Иствуд остается замечательным режиссером и анимированые банальности, из которых состоит «Гран Торино», все равно складываются в историю. Но, как пели Gorillaz в песне «Clint Eastwood»: «Now I couldn’t be there, Now you shouldn’t be scared». К сожалению, пугаться нет причины.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector