0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

«Ищите Христа в Церкви, только Его ищите!»

О темном двойнике Церкви

Почему Церковь, призванная давать человеку Свет, бывает, дает ему совершенно обратное? Ответ на этот вопрос десятки лет назад дал духовный писатель, философ и публицист Сергей Фудель.

Один Валаамский иеромонах (Спиридон) учил в лагере так видоизменять молитву Иисусову для нашего времени, особо нуждающегося в молении и в заступлении Богородицы: “Иисусе Христе, Сыне Божий, Богородицею помилуй нас”.

Из его разговора о молитве еще я помню, как он говорил: «Не надо думать, что для непрестанной молитвы годится только молитва Иисусова. Апостол Павел сказал: “Всяким молением и прошением молитесь на всякое время духом”. Об этом же учит и Еп. Феофан Затворник.

В 20-х годах в одном подмосковном храме кончилась литургия. Все шло, как обычно, и священник сделал завершающее благословение. После этого он вышел к народу на амвон и начал разоблачаться. В наступившей тяжелой тишине он сказал: “Я двадцать лет вас обманывал и теперь снимаю эти одежды”. В толпе поднялся крик, шум, плач. Люди были потрясены и оскорблены: “Зачем же он служил хотя бы сегодня”.

Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы вдруг на амвон не взошел какой-то юноша и сказал: “Что вы волнуетесь и плачете! Ведь это всегда было. Вспомните, что еще на Тайной Вечери сидел Иуда”. И эти слова, напомнившие о существовании в истории темного двойника Церкви, как-то многих успокаивали или что-то объясняли. И, присутствуя на Вечери, Иуда не нарушил Таинства.

Эти слова многое объясняют, но они не снимают с нас ни скорби, ни страха.

Один подмосковный протоиерей мне рассказывал: “Совершаю литургию. Направо от меня два неслужащих сегодня священника, один из них настоятель, налево – дьякон с членом двадцатки. Направо – передача какого-то анекдота, налево – спор о церковном ремонте. Приблизилось “Тебе поем”, и я не выдержал: “Отцы! Да помолчите же, я так не могу!”

Можно было бы привести повсеместные тяжелые факты – или явного греха, или неверия, или равнодушия и формализма в среде духовенства. Ведь все это происходит не в какие-то далекие времена “Бурсы” Помяловского, а в те самые годы, когда руководство Русской Церкви так смело говорит о ее духовном благополучии.

Рядом с никогда не умирающей жизнью Христовой Церкви, в церковной ограде всегда жило зло, и на это надо иметь открытые глаза, надо всегда знать, что “рука предающего Меня со Мною на трапезе”. Иоанн Златоуст не боялся осознать и говорить о духовной болезни своей местной Церкви. Иоанн Кронштадтский говорил: “Не узнав духа убивающего, не узнаешь Духа Животворящего. Только по причине прямых противоположностей Добра и Зла, жизни и смерти, мы узнаем ясно и ту, и другую”.

А для Церкви теперь такое время, когда особенно важно, чтобы зрение христиан было ясное, чтобы они могли “узнать и ту, и другую”.

Священник Валентин Свенцицкий

О. Валентин Свенцицкий, с одной стороны, был как бы обычный семейный священник, с другой, опытный учитель непрестанной молитвы. Это поразительный факт, что еще в 1925 году, в центре Москвы этот человек вел в приходских храмах свою горячую проповедь великого молитвенного подвига. Он много сделал и для общей апологии веры, но главное его значение в этом призыве всех на непрестанную молитву, на непрестанное горение духа.

Молитва, – говорил он, – воздвигает стены вокруг нашего монастыря в миру”.

Он же выразил в краткой формуле разрешение всей сложности вопроса о внутреннем церковном зле. “Всякий грех в Церкви, – сказал он, – есть грех не Церкви, но против Церкви”.

Отсюда понятно, что церковный раскол по мотивам упадка нравственности, уже не говоря о других мотивах, есть прежде всего религиозная глупость, недомыслие. Все искаженное, нечистое, неправильное, что мы видим в церковной ограде, не есть Церковь, и для того чтобы не иметь с этим общения, совсем не надо выходить за ее ограду, нужно только самому в этом не участвовать. И тогда будут исполняться слова: “Для чистого – все чисто”.

Церковный раскол есть не только глупость, но и гордость. Первый значительный раскол (монтанизм* во II веке), утверждал, что откровение Святого Духа, имеющееся у Церкви, недостаточное, а вот теперь мы (монтанисты) ждем его полноты. Значит, у них был не просто дисциплинарный раскол в целях усиления внутрицерковной чистоты и дисциплины: в постах, в браке, в принятии падших, – но и отрицание духовности Церкви, с приписыванием этого состояния только себе. По существу, также мыслят и наши старообрядцы.

Что касается нравственного критерия как повода к расколу, то недопустимо из мистического факта делать рационалистический, административный вывод: по каким-то внешним признакам расслаивать верующих на “святых” и “не святых”, кои подлежат извержению.

Кто видит в нас наши внутренние пороки: гордость, злобу, лицемерие, неверие, холод? Где тот критерий святости, который был бы нам дан столь явно, что мы могли бы совершать им некий нравственно-химический анализ?

Только Святая Церковь есть Церковь, но бытие Святой Церкви есть тайна, нам не вполне открытая: нашими глазами не может быть явно зримо Тело Христово, мы могли утверждать, что для того, чтобы быть в Церкви, надо быть в истине, в Святыне Божией, но кто именно в данный момент состоит и кто не состоит в ней, – мы не знаем. Поэтому Господь и сказал: «Не выдергивайте на поле плевел, чтобы вместе с ними не выдергивать пшеницу».

Это надо понимать, прежде всего, в том смысле, что сейчас я, и ты, или она – плевелы, а через час и я, и ты и она может стать пшеницей, или, как сказал св. Ириней Лионский, “человек сам для себя есть причина того, что он делается иногда пшеницей, иногда соломою”. (Против ересей, кн. 4, гл.4).

Входит девушка в храм без косынки, или стоит в храме, ничего еще не понимая, несколько боком, – на нее набрасываются, как ястребы, “уставные” женщины и выталкивают из храма. Может быть, она больше никогда в него не войдет.

Помню, один священник говорил мне, что «оформление» атеизма его дочери совершилось в храме под впечатлением, полученным от злых старух.

Борьбы с ними, кажется, никто не ведет. Впрочем, слышал я, что наместник одного монастыря недавно даже отлучил от причастия одну такую ревнительницу Устава и человеконенавистницу. “Ты думаешь, что ты здесь хозяйка? – грозно говорил он ей при всех с амвона. – Не ты, а Матерь Божия”.

И еще я слышал, что один мудрый московский протоиерей называет этих женщин “православными ведьмами”.

Помню, в 1922 году в Бутырской камере, во время бесконечного обычного хождения по ней, я среди других людей точно столкнулся с о. Валентином (Свенцицким) и глупо почему-то спросил: “Вы куда?” И вдруг лицо его удивительно просветлело внутренним теплом, и он сказал: “К вам”.

Он был такой уединенный, скрытый в себе, строгий и нетерпимый, несущий что-то от своего предка – польского кардинала. А тут был ясный и тихий луч чисто русской святости, доброй и всевидящей святости старцев. Он шел прямо ко мне, к душе, которую он тогда, наверное, ограждал от какого-то зла.

Так тюрьма может просветить и освятить душу, раскрыть в ней чудесно то, что в другое время и не разыщешь. Я читал проповеди о. Валентина, которые он говорил по московским церквам уже после этих Бутырок, и в них нигде не видел лучей.

Некоторые молодые из недавно пришедших в Церковь бездумно и доверчиво принимают все, что в ней есть, а потом, получив удар от церковного двойника, огорчаются смертельно, вплоть до возврата в безбожие. А нам ведь сказано: “Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби”.

Я знал одного такого юношу, который в период своих “Великих вод” христианства ночью тайно вставал на молитву, ставя свой единственный образок только на эти минуты в кадку с пальмой, все время боясь, что придет, увидит и разгромит отец – активный безбожник. Этот юноша мечтал тогда о монастыре, и никто его ни о чем не предупредил, не наставил. Все, мол, у нас замечательно. И поэтому, когда наступил зной внутренних церковных искушений, он не выдержал и отошел.

О церковном двойнике надо говорить с самого начала, говорить ясно и просто, так же ясно, как о нем говорится в Евангелии.

Знайте о нем и ищите Христа в Церкви, только Его ищите, потому что Церковь и есть только Тело Христово в Своем человечестве, только Тело Его, и тогда вам будет дано мудрое сердце для различения добра и зла в церковной ограде, для того чтобы видеть, что Свет (Церкви) во тьме светит, и тьма не объяла его.

Примечания:

*Монтанизм — раннехристианская ересь. Основана в середине II в. во Фригии. Основатель этой ереси был Монтан, бывший языческий жрец, родом из Мизии, который обратился в христианство около 156 г., но не захотел войти в слагавшиеся в то время церковные рамки и стал проповедовать живое духовное общение с Божеством, свободное от иерархии и обрядов и проявляющееся в индивидуальных харизмах, т. е. особых дарах Св. Духа, преимущественно в даре пророческом. Последователи Монтана, между которыми выдавались особенно две пророчицы, Приска (или Присцилла) и Максимилла, признали своего учителя за Параклита (Духа-Утешителя), обещанного в Евангелии от Иоанна.

АРХИЕРЕЙСКОЕ ПОДВОРЬЕ
ХРАМ СВЯТЫХ АПОСТОЛОВ
ПЕТРА И ПАВЛА

Церковь всегда была и всегда будет оставаться в этом мире, по слову Спасителя, «малым стадом». И как бы ни хотелось нам обратного, сегодня — тот период нашей истории, когда стадо овец Христовых и особенно мало, и особенно растерянно: мы не оправились до конца от потрясений XX столетия и оказались неготовыми к новым испытаниям — той сумбурности, неясности, противоречивости, двусмысленности, которой наполнена жизнь общества и жизнь Церкви в наши дни. Симон! Симон! се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу (Лк. 22, 31) — мы видим, как происходит это день за днем: мы разобщены, рассеянны, и мы постоянно… несем потери. О том, как правильно относиться к нестроениям, сопровождающим сегодняшнюю церковную жизнь, размышляет настоятель Петропавловского храма игумен НЕКТАРИЙ (Морозов).

Каков обычный, стандартный — я бы сказал, вердикт церковного сообщества об очередном отказавшемся от служения в священном сане, оставившем монашество, покинувшем Церковь человеке? Если сформулировать кратко, то примерно так: «Сам во всем виноват». Это если мягко. Но часто формулировка звучит куда жестче и лаконичней: «Предатель!». И трудно спорить: уход из Церкви, преступление обетов, забвение принесенной перед рукоположением присяги — горькая, трагическая ошибка. А в своих ошибках мы всегда так или иначе повинны.

Так или иначе… Да. И это легче всего — осудить и забыть. И идти дальше. И — не смущаться при виде новых потерь. Или — все же смущаться и спрашивать себя: в чем их причина? И можно ли избежать их, если не вообще, то хотя бы отчасти?

Апостол Павел увещевает не давать повода тем, кто его ищет (см.: 2 Кор. 11, 12). Он же говорит, что ни за что не будет делать того, что соблазняет его брата, чтобы не погубить его (см.: 1 Кор. 8, 13). И стоит, кажется, всерьез задуматься: какие поводы мы, люди Церкви, даем для того, чтобы кто-то ушел из нее? Чем соблазняем тех, кто, может быть, нетверд еще в вере, но всё же верует?

Безусловно, были, есть и будут люди, которые уходят лишь потому, что преткнулись о свое собственное «я». Это и те, кто, по старой пословице, «искал не Иисуса, а хлеба куса» и, убедившись, что «кус» не велик и не роскошен, отправился на такие же поиски куда-то еще. И те, кто первоначально легко откликнулся на призыв Христов, а затем столь же легко заинтересовался и увлекся чем-то иным. И те, кто, поняв, насколько решительно и бесповоротно необходимо меняться, проходя путь от ветхого человека к человеку новому, решил, что этот путь — не его.

Но точно так же есть и другие люди — ушедшие оттого, что они разочаровались. Разочаровались не в себе, не в своих идеалах, не в христианстве даже как таковом, а в том, что они увидели в Церкви. Опять же — не в таинствах церковных, не в ее святых, не в ее истории, а в ее человеческой составляющей — наличной, сегодняшней. Можно и им сказать вслед: «Идите-идите, скатертью дорога! Всё с вами ясно, всё о вас сказал почти 2000 лет тому назад апостол: “Они вышли от нас, потому что они не были наши” (см.: 1 Ин. 2, 19)». Можно… Но вдруг всё иначе? Вдруг они вышли по другой причине — а именно потому, что это мы не являемся теми, кем должны быть? Мне кажется, что более всего нас должен волновать именно этот вопрос.

«Я желаю, возлюбленнейшие братья, советую и убеждаю, чтобы никто из братьев, если можно, не погибал»,— говорит в своей книге «О единстве Церкви» священномученик Киприан Карфагенский.

И этого в самую первую очередь должны желать мы, к этому должны всем сердцем стремиться, а не к тому, чтобы, наклеив на потерянных для Церкви братьев и сестер наших тот или иной ярлык, в лучшем случае забыть их, а в худшем — превратить в мишень для критики, обличения и в конечном итоге — осуждения.

Читать еще:  Благословенные бессловесные

Надо быть честными — с самими собой, с внешними, судящими нас (пусть нередко и пристрастно) людьми, а самое главное — с Богом: мы очень слабые христиане, мы слишком часто строим свою жизнь в Церкви таким образом, что в нас до крайности сложно узнать учеников Христовых, мы не похожи на свет, который светит всем (см.: Лк. 11, 33), и насоль земли (см.: Мф. 5, 13) — что бы мы сами о себе ни думали и что бы сами о себе ни говорили. Были бы похожи, люди видели бы это в нас и свидетельствовали бы об этом, как случалось это прежде, когда даже гонители вынуждены были признавать особенность, несходность с жизнью обычной жизни христиан. И кто-то бы нас за это ненавидел, кто-то бы гнал, а кто-то — любил, но именно — за это.

Честность и неразрывно связанный с ней покаянный плач, искреннее желание преодолеть свою слабость и паки покаянный плач, когда это никак не удается,– это не только надежда нашего собственного спасения. Это еще и залог того, что люди, приходящие в Церковь сегодня, поверят все-таки нам, что в ней всё по-настоящему, всерьез, что нет в ней никакого обмана и лукавства, а есть лишь немощь человеческая и совершающаяся несмотря на нее или даже вопреки ей сила Божия.

Об этом больно не только говорить, но и думать подчас. Но не говорить, мне кажется, нельзя. Поскольку потерь — повторюсь — слишком много и будет еще больше, если не изменимся мы и не изменится мера нашей честности и нашей открытости, если на любой укор, в том числе совершенно оправданный и заслуженный, мы будем отвечать худшим образом: самооправданием, противоречащим реальности и здравому смыслу, начисто забывая о том, как часто мы просим Господа за богослужением, повторяя молитву Псалмопевца: Не уклони сердце мое в словеса лукавствия, непщевати вины о гресех (Пс. 140, 4).

У замечательного церковного писателя, исповедника и подвижника минувшего столетия Сергея Иосифовича Фуделя есть такие слова — золотые, бесценные, горькие и вместе с тем содержащие в себе ключ к разрешению неразрешимого: «Церковь святая и Христова одна! Но рядом с нею и под ее именем в истории существует ее темный двойник».

И еще: «Рядом с никогда не умирающей жизнью Христовой Церкви, в церковной ограде всегда жило зло, и на это надо иметь открытые глаза, надо всегда знать, что “рука предающего Меня со Мною на трапезе”. Иоанн Златоуст не боялся осознать и говорить о духовной болезни своей местной Церкви. Иоанн Кронштадтский говорил: “Не узнав духа убивающего, не узнаешь Духа Животворящего. Только по причине прямых противоположностей Добра и Зла, жизни и смерти, мы узнаем ясно и ту, и другую”. А для Церкви теперь такое время, когда особенно важно, чтобы зрение христиан было ясное, чтобы они могли “узнать и ту, и другую”».

И сегодня для Церкви — «такое время»: сейчас еще важнее, чем во времена Фуделя, «ясное зрение христиан», делающее узнавание «той и другой», то есть жизни и смерти, возможным. Важнее потому, что наше время отличается размыванием границ между добром и злом, стиранием грани между праведностью и пороком; нет явных, очевидных отступников, но нет и явных, очевидных праведников, всё серо и смутно. И в этой серой мути люди слишком часто оказываются сбиты с толку, дезориентированы. И кто-то, наблюдая в церковной ограде то, чего в ней никак не должно быть, постепенно привыкает к подобной «данности», примиряется с ней и в конце концов сам становится ее частью, ее элементом. И находит этому несокрушимое оправдание: «А что делать, если Церковь ныне такова?». А кто-то, напротив, лишь заглянув в эту самую ограду или даже ненадолго оказавшись в ней, ужасается и устремляется прочь, объясняя это буквально теми же словами, но делая противоположные выводы: «А что делать, если Церковь ныне такова. ».

Фудель был искренне убежден: человеку, приходящему в Церковь, необходима своего рода прививка.

«Некоторые молодые из недавно пришедших в Церковь,— писал он,— бездумно и доверчиво принимают всё, что в ней есть, а потом, получив удар от церковного двойника, огорчаются смертельно, вплоть до возврата в безбожие».

Я бы лишь уточнил: сегодня подобное случается не только с молодыми, но и с людьми самых разных возрастов. Ничто мы не переносим столь тяжело, сколь разочарование, в особенности же — разочарование в том, что важнее всего, а должно быть — и чище, и совершеннее всего.

Человек, обратившийся к Богу осознанно, с полным пониманием того, что лишь в Нем — жизнь, как правило, приходит в Церковь путем непростым. На этом пути — и боль, и скорбь, и выстраданное понимание того, в какой тупик ведет мир всякого, кто забывает о небе и думает лишь о земле. И естественно, что первоначально человек ощущает эту удивительную радость, полноту открывшегося ему в Церкви бытия, переживает ее особенно остро. И саму Церковь воспринимает как хранительницу истины, как средоточие святости. Закономерно, что и к людям Церкви, архипастырям и пастырям, церковнослужителям и сотрудникам храмов и многочисленных церковных структур он относится так же — как к «существам иного порядка», что не удивительно: ведь все эти люди сделали этот достойный восхищения выбор: связать свою жизнь со служением Богу и Церкви.

Но проходит какое-то время — иногда значительный его промежуток, иногда весьма краткий,— и человек с неизбежностью сталкивается с тем, что жизнь в Церкви далека от представлявшегося ему идеала. Во многом она сходна с тем, с чем он сталкивается каждый день за ее пределами, а в чем-то, можно сказать, она и хуже: «в миру» к человеческой неправде, жестокосердию, корыстности мы все привыкли, это воспринимается как своеобразная норма, а в Церкви… В Церкви ведь ничего подобного быть не должно! И невыразимым разочарованием становится осознание факта: не должно, но есть.

И если до этого всё в Церкви представлялось прекрасным, наполненным светом, в том числе и человеческая ее составляющая, то тому, кто переживает разочарование, наоборот: всё кажется «не таким», во всем он видит недостатки, неправильности, пороки. Поначалу он о каждом человеке в Церкви думал хорошо, потому что он ее часть, а теперь о Церкви он думает плохо, столкнувшись с тем, что некоторые или даже многие из этих частей нехороши. Думает настолько плохо, что и по-настоящему хорошего в людях не видит уже. Не видит того, как кто-то день ото дня меняется, становится лучше, имея единственную цель — быть таким, каким хочет его видеть Господь. Потому что это в Церкви, по милости Божией, происходит и сегодня, и будет происходить до конца времен.

Бывает так: видели мы подобную утрату способности видеть в Церкви свет в людях, в том числе и в тех, которых принято называть «церковными», замечали что-то подобное в самих себе? Да, конечно да.

Люди по-разному справляются с разочарованием. Кто-то в конце концов и правда уходит и превращается со временем в «идеологического противника». Кто-то остается, но ожесточается сердцем, пополняет ту часть церковного сообщества, которую нередко называют его «пятой колонной». А кто-то переживает охлаждение, надламывается и уже не живет, а лишь существует в Церкви, не ощущая ни радости, ни полноты бытия от пребывания в ней.

Но не было бы ничего этого, если бы с самого начала не очаровывался человек тем, чем очаровываться и не стоит, если бы не заблуждался заблуждением горьким, если бы был «привит» той «прививкой», о необходимости которой говорит Фудель, если бы уже при вхождении его в пространство церковной жизни кто-то разумный с любовью и осторожностью объяснил бы ему, что такое Церковь в действительности. Объяснил бы, как немощь человеческой составляющей может не препятствовать Церкви оставаться Святой; как несправедливость в ней людей по отношению друг к другу не упраздняет справедливости Божественной; как нечистота наша не делает нечистой ее. И главное — как спасаться в ней и тогда, когда вокруг тебя слишком мало людей, всерьез о спасении помышляющих; как помнить о том, что в ней — Христос и ты пребываешь с Ним, если остаешься в ней несмотря ни на что, и слушаешь Его вечное слово и учишься жизни — у Него и с Ним.

Всё Священное Писание Нового Завета — Евангелие, Деяния и Послания апостольские, Апокалипсис — не обещает нам «безоблачной» церковной жизни, не говорит о том, что люди в Церкви будут поголовно праведниками, достойными подражания,— оно свидетельствует об обратном. Собственно, и Апокалипсис как завершение земной истории и есть следствие в первую очередь этого обратного — апостасии именно в церковной среде. А раз так, то, как бы парадоксально это ни звучало, мы не должны чрезмерно скорбеть, когда видим в Церкви, повторюсь, то, чему в ней не место. Главное — какое место занимаем в ней мы сами, хватает ли у нас веры, мужества, верности для того, чтобы нам удавалось оставаться теми, кем должны быть мы,— то есть учениками Христовыми, для которых Христос по-прежнему путь, истина и жизнь (ср.: Ин. 14, 6) и нет других — пути, истины и жизни.

«Ищите Христа в Церкви,— звучит предельно актуальное, безмерно важное для нас завещание Фуделя,— только Его ищите, потому что Церковь и есть только Тело Христово в Своем человечестве, только Тело Его, и тогда вам будет дано мудрое сердце для различения добра и зла в церковной ограде, для того чтобы видеть, что Свет Церкви во тьме светит и тьма не объяла его».

Петропавловский листок, № 57 декабрь 2019

«Ищите Христа в Церкви, только Его ищите!»

О церковном двойнике надо говорить с самого начала, говорить ясно и просто, так же ясно, как о нем говорится в Евангелии. Знайте о нем и ищите Христа в Церкви, только Его ищите, потому что Церковь и есть только Тело Христово в Своем человечестве, только Тело Его, и тогда вам будет дано мудрое сердце для различения добра и зла в церковной ограде, для того, чтобы видеть, что Свет (Церкви) во тьме светит, и тьма не объяла его».

Часто слышишь вопрос от недавно вошедших в Церковь: что читать для укрепления в вере? В христианстве только одна книга вполне его раскрывает, это «Новый Завет», а все другие — более или менее. Поэтому все остальные книги, говорящие положительно о христианстве, надо понимать небезусловно. Слова Варсонофия Великого приближают нас к словам апостола Павла почти вплотную: такова сила духа святых отцов. Но, кроме них, есть множество книг с самыми православными заголовками, с самыми хорошими намерениями, которые христианство или затуманивают, или даже искажают.

«Слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого», — сказал апостол. Только такой меч может рассечь темноту и путаницу в богословской и околоцерковной литературе и проложить человеку путь, ясный, как луч.

Но чтение Слова Божия есть уже подвиг, труд. «Покуривая», можно читать Розанова или Фому Аквинского, может быть, даже Вл. Соловьева, но не апостола Павла или Макария Великого.

Некоторые слова о посте, с разных сторон его освещающие, надо знать.

Св. Исаак Сирин говорил: «Дух не покоряется (кресту), если прежде не покорится ему тело» (подвигом, а значит, и постом).

В ХV веке было пророчество св. Нифонта Цареградского о том, что священство последних времен Церкви будет в нравственном падении через две страсти: тщеславия и чревоугодия.

Апостол Павел учит: «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти» (Гал. 5:13).

Один старец сказал своему ученику, у которого пост был чужд любви (по слову св. Максима Исповедника): «Все ешь, только людей не ешь».

Если пост понимать как прежде всего воздержание от нелюбви, а не от сливочного масла, то он будет пост светлый и время его будет «время веселое поста» (Стихира на Господи воззвах, вторник. веч. 2 нед. Вел. Поста).

«Подавай сердцу моему чистейший страх Твой в душе моей совершенную любовь» (Стих. на Господи воззвах, четверг вечера 3 недели Великого Поста).

Не–любовь — это самое страшное невоздержание, объядение и пьянство собой, самое первое, первоисточное оскорбление Святого Духа Божия. «Умоляю вас, — пишет апостол, — любовью Духа».

Любовью противополагается и гордости и злобе. В вечерней молитве мы просим у Святого Духа — «Творца мира», по слову св. Иринея Лионского («Против ересей», кн. 2, гл. 30) — особенно тех грехов, которые были против любви: «или кого укорих, или оклеветах кого гневом моим, или опечалих, или о чем прогневахся, или солгах…, или нищ прииде ко мне и презрех его, или брата моего опечалих, или кого осудих, или развеличахся. или греху брата моего посмеяхся».

В связи с непониманием молящимися славянского текста не только Писаний, но и многих молитв в церкви можно наблюдать одно утешительное явление: непонятный текст часто как бы делается понятным через его церковный напев. Церковная музыка есть составная часть Священного Писания, она благодатна, и ее мелодии настолько слились за долгие годы своей жизни с обычными для каждого верующего христианскими чувствами, что сделались смысловыми переводчиками незнакомого текста. Ключом церковной музыки открывается дверь нашего восприятия.

Обратное этому мы имеем при оперетно–концертном исполнении, когда текст и знакомой молитвы становится как бы непонятным от музыкального сумбура чувств, не соответствующих чувствам христианским и христианскому пониманию данных слов.

Читать еще:  Россиян будут учить византийскому пению

Помню, как однажды на первой неделе Великого Поста одна женщина сказала мне во время молитвы всенощной: «Куда же вы уходите? Сейчас будут петь концертное «Покаяние».

Концертное «Покаяние» звучит немногим менее кощунственно, чем, скажем, «балетное покаяние».

Всякое оперное пение отнимает в церкви у людей соборную молитву и дает вместо нее развлечение, т.е. лишает их последнего духовного руководства. Не говоря об исключениях, в смысле Отеческого руководства мы еще чаще всего «овцы, не имеющие пастыря». Но, если в храме поется по–церковному, то люди ведутся всем строем и музыкально–осмысленной целостностью богослужения. Когда же до слушателей в храме доходит только некоторый музыкальный эффект или просто музыкальные крики, то они оставляются уже совсем на себя, отстраняются от участия в таинственном и страшном богослужении.

Сергей Иосифович Фудель: о посте, молитве, смирении, тайне Церкви и ее темном двойнике

О тайне Церкви

Церковь есть тайна преодоления одиночества. Это преодоление должно ощущаться совершенно реально, так что, когда ты стоишь в храме, то тогда только истинно приходишь к стенам Церкви Божией, когда луч любви робко, но и внятно начал растапливать лед одиночества, и ты уже не замечаешь того, что только что воздвигало вокруг тебя колючую проволоку: ни неверия священника, воображаемого тобой только или действительного, ни злости «уставных старух», ни дикого любопытства двух случайно зашедших парней, ни коммерческих переговоров за свечным ящиком. Через все это ты идешь к слепой душе людей, к человеку, который, может быть, через минуту услышит лучшее, чем ты, – голос Человека и Бога: Иисуса Христа.

Об иконах

Молиться без икон трудно. Икона собирает в себе внимание молитвы, как увеличительное стекло собирает в себе рассеянные лучи в одно обжигающее пятно. Икона – учили отцы – есть утверждение реальности человеческой плоти Христовой, и, кто отвергает икону, тот не верит в реальность Боговоплощения. т.е. человеческой природы Богочеловека.

О темном двойнике Церкви

Некоторые молодые из недавно пришедших в Церковь бездумно и доверчиво принимают все, что в ней есть, а потом, получив удар от церковного двойника, огорчаются смертельно, вплоть до возврата в безбожие… О церковном двойнике надо говорить с самого начала, говорить ясно и просто, так же ясно, как о нем говорится в Евангелии. Знайте о нем и ищите Христа в Церкви, только Его ищите, потому что Церковь и есть только Тело Христово в Своем человечестве, только Тело Его, и тогда вам будет дано мудрое сердце для различения добра и зла в церковной ограде, для того, чтобы видеть, что «Свет (Церкви) во тьме светит, и тьма не объяла его».

О внутреннем церковном зле

О. Валентин Свенцицкий выразил в краткой формуле разрешение всей сложности вопроса о внутреннем церковном зле. «Всякий грех в Церкви, – сказал он, – есть грех не Церкви, но против Церкви». Отсюда понятно, что церковный раскол по мотивам упадка нравственности, уже не говоря о других мотивах, есть прежде всего религиозная глупость, недомыслие. Все искаженное, нечистое, неправильное, что мы видим в церковной ограде, не есть Церковь, и для того, чтобы не иметь с этим общения, совсем не надо выходить за ее ограду, нужно только самому в этом не участвовать. И тогда будут исполняться слова: «Для чистого – все чисто».

О чтении для укрепления в вере

Часто слышишь вопрос от недавно вошедших в Церковь: что читать для укрепления в вере? В христианстве только одна книга вполне его раскрывает, это «Новый Завет», а все другие — более или менее. Поэтому все остальные книги, говорящие положительно о христианстве, надо понимать небезусловно. Слова Варсонофия Великого приближают нас к словам апостола Павла почти вплотную: такова сила духа святых отцов. Но, кроме них, есть множество книг с самыми православными заголовками, с самыми хорошими намерениями, которые христианство или затуманивают, или даже искажают.

О посте

Если пост понимать как прежде всего воздержание от нелюбви, а не от сливочного масла, то он будет пост светлый и время его будет «время веселое поста» (Стихира на Господи воззвах, вторник. веч. 2 нед. Вел. Поста)… Не-любовь – это самое страшное невоздержание, объядение и пьянство собой, самое первое, первоисточное оскорбление Святого Духа Божия.

Об Уставе

Устав зовет к молитвенному подвигу, т.е. к «побеждению», а не к «угождению» плоти, и, воспринимаемый так, он есть святое оружие духовной борьбы… Опасность устава начинается тогда, когда забывается его историческая условность, и его начинают как бы догматизировать, возводить в догмат. Тогда и возникает это «оцеживание комаров и поглощение верблюдов», то есть подмена христианства ветхозаветной обрядностью. Уставом нельзя пренебрегать, но всегда при этом надо помнить: «Суббота для человека, а не человек для субботы»; – В этом смысле о. Алексей Мечев и говорил: «Любовь выше устава».

О молитвах

Епископ Феофан Затворник говорил, что молиться только по написанным молитвам – это то же, что говорить на иностранном языке по так называемым «разговорникам». Он, как и многие Отцы, учил, что надо искать свои слова для молитвы. Но это для нас возможно (если, конечно, не иметь в виду искусственное составление каких-то «своих» слов), наверно, только тогда, когда захлестнет горе со всех сторон, – тебя или друга. Вот тогда уж не замолишься, а просто закричишь к Богу. Не «спаси, Господи!», а «молю же Тебя, Господи, спаси!», «Согрей сердце его, Господи!», «Пожалуйста, Господи, приди к нему и утешь, я изнемогаю от скорби за него». Но дерзновение молитвы рождается только в дерзновении любви. Вот почему Макарий Великий говорил, что «молитва рождается от любви».

О богословии

Отцы учили, что молитва – это богословие, а богословие – молитва. Практически это нам надо понимать так, что только то богословие необходимо людям, как-то уже стоящим около церковных стен, которое может быть переходом к молитве.

О пути христианства

На сто человек, стоящих в храме, хорошо если есть двое-трое мужчин и две-три женщины моложе 50 лет. Раньше, в 20-х годах, мы говорили: «Церковь оставлена на женщин», и вспоминали при этом верных Христу мироносиц: тогда в храмах еще много было молодых женщин и девушек. Сейчас надо менять формулу: Церковь оставлена на старух, хорошо, если не очень злых. И некоторые молодые христиане не отдают себе отчета в этом страшном процессе дехристианизации России и, имея счастье жить в Москве, около кучки верующей молодежи, уверяют себя, что «все в порядке». У таких людей нет осознания жизни многих десятков миллионов людей, и они не видят пустующих храмов. В процессе отпадения от христианства город соревнуется с деревней, и, кажется, деревня побеждает. По какой-то закономерности христианство возвращается в первохристианство не только духовно, но, так сказать, и географически: из деревень в большие города: «Рим» и «Эфес», «Антиохию» и «Коринф». Там будут создаваться новые последне-христианские общины, окруженные миллионами неверующих.

Об обрядах

Люди, как-то верящие в Бога, но не верящие в Церковь, например, теософы, обычно говорят: «Неужели Богу нужны обряды? Зачем эта формальная сторона? Нужна только любовь, красота и человечность». Человек, влюбленный идет к девушке и, видя по дороге цветы, срывает их, или покупает, и несет их к ней, совсем не считая, что это только «формальная сторона». Это и есть идея церковного обряда. Любовь к Богу естественно порождает красоту и человечность обряда, воспринимаемого, как цветы, приносимые к ногам Божиим. Вера есть любовь и суть христианства – влюбленность в своего Бога и Господа и тем самым ощущение, что на земле осталось и живет его Тело – Церковь. Как же могут эти ощущения не выразить себя во внешних действиях, которые мы называем обрядами?

О житиях святых

Жития святых надо читать, но не всегда надо ограничивать свое восприятие данного святого прочитанным текстом. Надо желать узнать что-то, о чем, здесь, может быть, и не сказано. В «житиях» бывает иногда некоторое затемнение образа, – индивидуальность святого, т.е. реальность в божественно-человеческом смысле, скрывается иногда в нивелирующем тумане какой-то благочестивой стандартности, а великое чудо преображения человека, то «дуновение Иисусово», которое несет в своем дыхании каждый святой, – все это, благодаря туману, делается незримым и неслышным.

О ближних

У святых отцов очень много сказано о том, что спасение человека от греха, или, иначе говоря, его возведение к Богу, идет через ближних, через людей, и через них же идет к нему его духовная смерть. Мы можем на людей злобиться, перед ними гордиться, на них дышать похотью; в этом трояком зле мы умираем. И мы можем любить человека, смириться перед ним и взирать на него чистым оком. И, когда это в нас совершается, мы вдруг познаем, что каждый человек – это «нерукотворный образ», за которым стоит Сам Христос. Практика христианской жизни поэтому и сводится к тому, чтобы между мной и каждым человеком всегда стоял Христос. Надо видеть людей только через Христа.

О смирении

Самое, может быть, трудное в смирении, — это смиренно не требовать от других любви к себе. Наверное, можно воздыхать об этом («Господи! – я замерзаю»), но нельзя требовать, даже внутренно. Ведь нам дана заповедь о нашей любви к людям, но заповеди о том, чтобы мы требовали любви к себе от этих людей – нам нигде не дано. Любовь и есть в том, чтобы ничего для себя не требовать. И когда это есть, тогда опускается в сердце, как солнечная птица, Божия любовь и заполняет все.

О тех, кто нужен миру

Религиозная правда и всегда, а особенно в наше время, может иметь силу только в словах, доказанных жизнью говорящего. Если не доказал, то и не говори. Миру нужны не ораторы и не философы, а святые. «Царство Божие, – сказано нам, – не в слове, а в силе».

Сергей Иосифович Фудель (13.01.1900 – 07.03.1977) родился в семье священника Иосифа Фуделя (1865-1918) и Евгении Сергеевны Емельяновой (1865-1927) в Москве в 1900 году. Среди знакомых отца Иосифа в Москве были отец Павел Флоренский, философы Константин Леонтьев, Василий Розанов, Лев Тихомиров. Круг общения отца повлиял на мировоззрение сына. Окончив гимназию, он поступил на философское отделение Московского университета.

В 1922 году после окончания первого курса философского отделения Московского университета Сергей Иосифович был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму за участие в противодействии обновленческому расколу. В 1923 году приговорен к ссылке по ст. 58 УК в Усть-Сысольск Зырянского края. Вслед за Сергеем Иосифовичем в Зырянский край приехала его невеста Вера Максимовна Сытина. Венчание состоялась в 1923 году в Усть-Сысольске (ныне г. Сыктывкар), на квартире епископа Ковровского Афанасия (Сахарова). Оказавшись в начале своего исповеднического пути вместе с митрополитом Казанским Кириллом (Смирновым), епископом Ковровским Афанасием (Сахаровым), архиепископом Фаддеем (Успенским), С.И. Фудель всю жизнь духовно следовал за этими великими подвижниками XX в.

В 1933 году последовал новый арест и по той же 58 ст. УК приговор к заключению в ИТЛ, лагерь в г. Вель, ссылка в Вологодскую область. С 1934 по 1941 год проживал в г. Загорске Московской области с «непоминающим» архимандритом Серафимом (Битюговым), некоторое время скрывавшимся в доме Фуделей.

В 1941-1945 годы – Фудель был призван на фронт и прослужил все четыре года рядовым охраны воинских грузов. После возвращения в 1946 году Сергей Фудель был арестован по делу священника Катакомбной церкви Алексия Габрияника. Алексий Габрияник был женат на сестре Николая Голубцова, с которым Сергей Иосифович поддерживал дружеские отношения. Сергея Фуделя снова отправили в ссылку в г. Минусинск, а затем в с. Большой Улуй Красноярского края.

Сергей Иосифович вернулся в Загорск в 1952 году. Но по закону политические и уголовные преступники не имели права на проживание в Московской области, и вскоре семье пришлось переехать. Первое время по переезде из Загорска жили в городке Лебедянь, потом купили дом в Усмани, в той же Липецкой области. Именно там был закончен серьезный богословский труд Фуделя «Путь отцов».

Вскоре после этого семья переезжает в Покров Владимирской области, где Сергей Иосифович пишет почти все свои труды. С 1962 г. и до смерти С.И. Фудель проживал в Покрове, там же он и похоронен.

Сергей Фудель — У стен церкви

  • 80
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

Сергей Фудель — У стен церкви краткое содержание

В жизни каждого православного человека обязательно была книга, статья, выписка, конспект, глубоко повлиявшие на его жизненный выбор, на серьезный, решительный шаг идти по жизни за Христом, невзирая ни на человеческое мнение, ни на жизненные обстоятельства, ни на всю при трудность пути. Для многих такой путеводной звездочкой стала работа С.И. Фуделя «У стен Церкви», впервые опубликованная в самиздатовском сборнике «Надежда», издававшемся под редакцией З.А. Крахмальниковой. Мы публикуем ее с небольшими сокращениями в надежде на то, что эти теплые невыдуманные слова помогут многим нашим современникам обрести тот духовный свет, который так трудно разглядеть новоначальному христианину в современной церковной действительности.

У стен церкви — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Только Святая Церковь есть Церковь, но бытие Святой Церкви есть тайна, нам не вполне открытая: нашими глазами не может быть явно зримо Тело Христово, мы могли утверждать, что для того, чтобы быть в Церкви, надо быть в истине, в Святыне Божией, но кто именно в данный момент состоит и кто не состоит в ней, — мы не знаем. Поэтому Господь и сказал: «Не выдергивайте на поле плевел, чтобы вместе с ними не выдергивать пшеницу». Это надо понимать, прежде всего в том смысле, что сейчас я, и ты, или она — плевелы, а через час и я, и ты и она может стать пшеницей, или, как сказал св. Ириней Лионский, «человек сам для себя есть причина того, что он делается иногда пшеницей, иногда соломою». («Против ересей», кн. 4, гл. 4).

Читать еще:  Инструмент и технологическая оснастка

Входит девушка в храм без косынки, или стоит в храме, ничего еще не понимая, несколько боком, — на нее набрасываются, как ястребы, «уставные» женщины и выталкивают из храма. Может быть, она больше никогда в него не войдет. Помню, один священник говорил мне, что» оформление» атеизма его дочери совершилось в храме под впечатлением, полученным от злых старух. Борьбы с ними, кажется, никто не ведет. Впрочем, слышал я, что наместник одного монастыря недавно даже отлучил от причастия одну такую ревнительницу Устава и человеконенавистницу. «Ты думаешь, что ты здесь хозяйка? — грозно говорил он ей при всех с амвона. — Не ты, а Матерь Божия». И еще я слышал, что один мудрый московский протоиерей называет этих женщин «православными ведьмами».

Помню, в 1922 году в Бутырской камере, во время бесконечного обычного хождения по ней, я среди других людей точно столкнулся с о. Валентином (Свенцицким) и глупо почему–то спросил: «Вы куда?» И вдруг лицо его удивительно просветлело внутренним теплом, и он сказал: «К вам». Он был такой уединенный, скрытый в себе, строгий и нетерпимый, несущий что–то от своего предка — польского кардинала. А тут был ясный и тихий луч чисто русской святости, доброй и всевидящей святости старцев. Он шел прямо ко мне, к душе, которую он тогда, наверное, ограждал от какого–то зла. Так тюрьма может просветить и освятить душу, раскрыть в ней чудесно то, что в другое время и не разыщешь. Я читал проповеди о. Валентина, которые он говорил по московским церквам уже после этих Бутырок, и в них нигде не видел лучей.

Некоторые молодые из недавно пришедших в Церковь бездумно и доверчиво принимают все, что в ней есть, а потом, получив удар от церковного двойника, огорчаются смертельно, вплоть до возврата в безбожие. А нам ведь сказано: «Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби».

Я знал одного такого юношу, который в период своих «Великих вод» христианства ночью тайно вставал на молитву, ставя свой единственный образок только на эти минуты в кадку с пальмой, все время боясь, что придет, увидит и разгромит отец — активный безбожник. Этот юноша мечтал тогда о монастыре, и никто его ни о чем не предупредил, не наставил. Все, мол, у нас замечательно. И поэтому, когда наступил зной внутренних церковных искушений, он не выдержал и отошел.

О церковном двойнике надо говорить с самого начала, говорить ясно и просто, так же ясно, как о нем говорится в Евангелии. Знайте о нем и ищите Христа в Церкви, только Его ищите, потому что Церковь и есть только Тело Христово в Своем человечестве, только Тело Его, и тогда вам будет дано мудрое сердце для различения добра и зла в церковной ограде, для того, чтобы видеть, что Свет (Церкви) во тьме светит, и тьма не объяла его».

Часто слышишь вопрос от недавно вошедших в Церковь: что читать для укрепления в вере? В христианстве только одна книга вполне его раскрывает, это «Новый Завет», а все другие — более или менее. Поэтому все остальные книги, говорящие положительно о христианстве, надо понимать небезусловно. Слова Варсонофия Великого приближают нас к словам апостола Павла почти вплотную: такова сила духа святых отцов. Но, кроме них, есть множество книг с самыми православными заголовками, с самыми хорошими намерениями, которые христианство или затуманивают, или даже искажают.

«Слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого», — сказал апостол. Только такой меч может рассечь темноту и путаницу в богословской и околоцерковной литературе и проложить человеку путь, ясный, как луч.

Но чтение Слова Божия есть уже подвиг, труд. «Покуривая», можно читать Розанова или Фому Аквинского, может быть, даже Вл. Соловьева, но не апостола Павла или Макария Великого.

Некоторые слова о посте, с разных сторон его освещающие, надо знать.

Св. Исаак Сирин говорил: «Дух не покоряется (кресту), если прежде не покорится ему тело» (подвигом, а значит, и постом).

В ХV веке было пророчество св. Нифонта Цареградского о том, что священство последних времен Церкви будет в нравственном падении через две страсти: тщеславия и чревоугодия.

Апостол Павел учит: «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти» (Гал. 5:13).

Один старец сказал своему ученику, у которого пост был чужд любви (по слову св. Максима Исповедника): «Все ешь, только людей не ешь».

Если пост понимать как прежде всего воздержание от нелюбви, а не от сливочного масла, то он будет пост светлый и время его будет «время веселое поста» (Стихира на Господи воззвах, вторник. веч. 2 нед. Вел. Поста).

«Подавай сердцу моему чистейший страх Твой в душе моей совершенную любовь» (Стих. на Господи воззвах, четверг вечера 3 недели Великого Поста).

Не–любовь — это самое страшное невоздержание, объядение и пьянство собой, самое первое, первоисточное оскорбление Святого Духа Божия. «Умоляю вас, — пишет апостол, — любовью Духа».

Любовью противополагается и гордости и злобе. В вечерней молитве мы просим у Святого Духа — «Творца мира», по слову св. Иринея Лионского («Против ересей», кн. 2, гл. 30) — особенно тех грехов, которые были против любви: «или кого укорих, или оклеветах кого гневом моим, или опечалих, или о чем прогневахся, или солгах…, или нищ прииде ко мне и презрех его, или брата моего опечалих, или кого осудих, или развеличахся. или греху брата моего посмеяхся».

В связи с непониманием молящимися славянского текста не только Писаний, но и многих молитв в церкви можно наблюдать одно утешительное явление: непонятный текст часто как бы делается понятным через его церковный напев. Церковная музыка есть составная часть Священного Писания, она благодатна, и ее мелодии настолько слились за долгие годы своей жизни с обычными для каждого верующего христианскими чувствами, что сделались смысловыми переводчиками незнакомого текста. Ключом церковной музыки открывается дверь нашего восприятия.

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: У стен церкви

НАСТРОЙКИ.

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 24

У стен церкви

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это и воспоминания, и размышления.

Жизнь определенно кончается, а в душе еще много невысказанного. Вспоминаются слова:

Мы вериги носим на теле

Нерассказанных этих лет.

Сил на что–то цельное и большое у меня совсем нет, а поэтому решил записать то, что успею, в надежде, что и это может кому–нибудь пригодиться.

Совсем особенное чувство нетленной жизни испытывает человек, когда сознает себя стоящим около действительной святости Церкви. Это длится недолго, а человек в эти минуты еще не знает наверное, — находится ли он сам в этой Святости, т.е. в Святой Церкви, на какой–то блаженный миг он чувствует, что стоит около ее пречистых стен.

Ибо наше бытие в Церкви — это не право наше, а всегда Чудо и Нечаянная Радость.

Церковь есть тайна преодоления одиночества. Это преодоление должно ощущаться совершенно реально, так что, когда ты стоишь в храме, то тогда только истинно приходишь к стенам Церкви Божией, когда луч любви робко, но и внятно начал растапливать лед одиночества, и ты уже не замечаешь того, что только что воздвигало вокруг тебя колючую проволоку: ни неверия священника, воображаемого тобой только или действительного, ни злости «уставных старух», ни дикого любопытства двух случайно зашедших парней, ни коммерческих переговоров за свечным ящиком. Через все это ты идешь к слепой душе людей, к человеку, который, может быть, через минуту услышит лучшее, чем ты, — голос Человека и Бога: Иисуса Христа.

Старец архимандрит Серафим (Батюгов) провел в затворе — не в монастыре, а в миру — примерно 12 лет, главным образом, в Загорске, где и умер 19 февраля 1942 г. В затвор он ушел по послушанию. Он был в Дивееве у блаженной Марьи Ивановны, рассказывал ей о своей работе на приходе (в церкви Кира и Иоанна в Москве), работе, очень его вдохновляющей, а она его прервала и говорит: «Иди в затвор». Он еще раз попытался привести какие–то разумные доводы против такого решения, но она в третий раз сказала ему то же.

«И тогда, — рассказывал он мне, — я ей сказал: «Благословите, матушка». В затворе он пробыл до самой смерти. Так простая, так сказать, женщина, не имевшая никаких иерархических прав, имевшая только личную святость, решила судьбу архимандрита. Обычные нормы отношений, наблюдаемые на поверхности Церкви, как–то изменяются на ее глубине. Епископы, духовные дети простого иеромонаха, о. Алексея Зосимовского, помню, кланялись ему в ноги при свидании. У праведников иные законы.

Старец Серафим рассказывал мне как–то раз один случай из его практики, говорящий о том же. Главным по сану в его храме был одно время епископ. Однажды возник спор по важному духовному вопросу. С мнением о. Серафима епископ был не согласен, и о. Серафим находился в большом смущении, не зная, как поступать. Это продолжалось до тех пор, пока его мнение не подтвердил о. Нектарий Оптинский, и тогда о Серафим как настоятель поступил вопреки мнению епископа. Слово простого Оптинского иеромонаха решило вопрос. В иерархическом культе Рима это было бы немыслимо.

Помню серебро длинных волос на плечах о. Серафима, а сам он в синей толстовке и брюках, без подрясника, этим народ смущает, а, может быть, испытывает меня: «Вот вы так снисходительны, — говорит он, — не обращайте внимания на мой костюм». — «Батюшка, — восклицаю я совершенно искренно, — какое же это может иметь значение?» Он молчит, но я вижу, что он доволен: значит, нет преграды между его теплой заботой о моей жизни и мной, ничего внешнее этому не мешает.

Около тепла святой души тает лед сердца. Мне трудно в каком–то смысле, быть рядом со старцем, и в то же время, около него я снова, словно в материнском лоне. Может быть, и в лоне младенцы не всегда чувствуют себя уютно. Бесконечность человеческой заботы о всяком, кто к нему подходит, или кто нуждается в духовной помощи, в сочетании с уже не человеческой, но сверхчеловеческой силой, много духовного зрения, — вот как можно было бы приблизительно определить обаяние всякого истинного старца.

Помню, я переписывал одно его письмо к какой–то духовной дочери по его поручению, и оно начиналось так: «Чадо мое любимое». Вот он стоит в подряснике, опоясанный кожаным поясом, в полумантии, — со всеми нами на молитве. Иногда крестит кого–то в пространстве пред собой — какого–то отсутствующего своего духовного ребенка. Иногда останавливает чтеца и начинает читать сам, но на середине псалма или молитвы вдруг замолкает, так глубоко вздыхая, что дыхание наполняет комнату. И мы молчим и ждем, зная, что его молитва именно сейчас не молчит, но кричит Богу. Или бывает так: он начинает читать молитву обычным голосом, размеренно, «уставно», но вдруг голос срывается, делается напряженным, глаза наполняются слезами, и так продолжается иногда несколько минут. Обычно для нас колея уставного молитвенного строя при нем иногда явно нарушалась. С ним могло быть, так сказать, неудобно молиться, так же «неудобно», как не умеющим плавать идти за умеющим в глубокую воду. О. Владимир (Криволуцкий) однажды выразил ему свое смущение и осуждение. Он промолчал — и не изменился. И я думаю, что еще в большем неудобстве мы бы почувствовали себя на апостольском богослужении, когда простые миряне получали откровения, говорили на незнакомых языках и пророчествовали. Для нас такое богослужение — только предмет исторического интереса, а для святых оно, очевидно, есть реальная возможность. Отец Серафим с большим уважением относился к уставу, считал, что нарушение его по дерзости или небрежности гибельно («вне Устава, — как–то сказал он мне — когти диавола»), но сам в своем служении входил фактически в какую–то иную эпоху Церкви, которая, наверное, во многом будет походить на первохристианскую.

Молиться без икон трудно. Икона собирает в себе внимание молитвы, как увеличительное стекло собирает в себе рассеянные лучи в одно обжигающее пятно. Икона — учили отцы — есть утверждение реальности человеческой плоти Христовой, и, кто отвергает икону, тот не верит в реальность Боговоплощения. т.е. человеческой природы Богочеловека.

Христианство не умирает при умирании иконы как исторического факта. Догмат об иконе имеет вечный смысл, отразив вечную правду реальности вочеловечения Бога. Но самих икон может и не быть. Я помню, как люди молились в тюрьме, стоя перед пустой стеной. В тюрьме молиться и трудно, и легко. Трудно потому, что сначала вся камера уставится тебе в спину, и все, что у многих на уме («ханжа» или еще что– нибудь), будет на уме у тебя. Легко потому, что, когда преодолеваешь это «назирание», то правда, что стоишь несколько минут у «врат Царства». В тюрьме «Господь близ есть, при дверех». А насколько это противоречит установившемуся в веках понятию «православный», стало однажды мне ясно.

Был там в камере старый «белый» офицер, воевавший когда–то на бронепоезде у Врангеля, совсем русский. После одной такой молитвы у пустой стены он спросил: «Вы что, сектант?». И стало понятно, что без иконы можно молиться, если ее нет, а вот без смирения, т.е. с осуждением, например, вот этого человека — нельзя.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector