0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Прощать ли себя за ошибки — митрополит Антоний

Антоний Сурожский об исповеди

Приблизительное время чтения: 5 мин.

Как надо исповедоваться? 7 цитат митрополита Антония Сурожского

Начался пост, и мы слышим, что надо больше молиться, чаще бывать в церкви, каяться. А что значит каяться? Подходить к священнику со списком своих грехов? Кивать головой и повторять вместе с другими верующими «прости, Господи» во время общей исповеди? В этом ли суть таинства? На эти вопросы не раз отвечал выдающийся пастырь-проповедник ХХ века митрополит Антоний Сурожский. Мы выбрали несколько фрагментов из его бесед, которые напоминают, что исповедь — это не формальность и не повинность, а великий дар для христианина.

Покаяние — это путь человека к Богу. Но что Церковь понимает под покаянием? Можно ли ему научиться? Что говорится в Библия о покаянии? Для чего нужно таинство исповеди? Как к нему подготовиться? Мы собрали ответы на эти и многие другие вопросы. Добавили личные история покаяния святых и наших современников. Каждый день на foma.ru вас ждет очередной материал. Надеемся, наш проект поможет вам чаще вспоминать о главной цели Великого поста — подготовить свое сердце к встрече с Воскресшим Спасителем. Все материалы о покаянии вы можете посмотреть здесь.

Нередко меня спрашивают: как надо исповедоваться. И ответ на это самый прямой, самый решительный может быть таков: исповедуйся, словно это твой предсмертный час; исповедуйся, словно это последний раз, когда на земле ты сможешь принести покаяние во всей твоей жизни, прежде чем вступить в вечность и стать перед Божиим судом, словно это – последнее мгновение, когда ты можешь сбросить с плеч бремя долгой жизни неправды и греха, чтобы войти свободным в Царство Божие.

Во-первых, каждая исповедь должна быть предельно личной, «моей», не какой-то общей, а моей собственной, потому что решается ведь моя собственная судьба. И поэтому, как бы несовершенен ни был мой суд над самим собой, с него надо начать; надо начать, поставив себе вопрос: чего я стыжусь в своей жизни? Что я хочу укрыть от лица Божия и что я хочу укрыть от суда собственной совести, чего я боюсь?

И не вовлекайте других людей: вы пришли исповедовать свои грехи, а не чужие грехи. Обстоятельства греха имеют значение, только если они оттеняют ваш грех и вашу ответственность; а рассказ о том, что случилось, почему и как – к исповеди никакого отношения не имеет; это только ослабляет в вас сознание вины и дух покаяния.

Поставь себе вопрос: если моя жена, мои дети, мой самый близкий друг, мои сослуживцы знали бы обо мне то или другое, было бы мне стыдно или нет? Если стыдно — исповедуй. Если то или другое стыдно открыть Богу (Который и без того это знает, но от Которого я стараюсь это спрятать) или было бы страшно — открой это Богу. Потому что в момент, когда ты это откроешь, все то, что ставится в свет, делается светом. И тогда ты можешь исповедоваться и произносить свою исповедь, а не трафаретную, чужую, пустую, бессмысленную исповедь.

– …Если ты хочешь по-настоящему каяться, исповедоваться поистине и меняться, тебе не надо сосредотачиваться только на том, что в тебе плохо. Тебе нужно впустить в себя свет. А для этого нужно обратить внимание на то, что у тебя уже есть светлого. И во имя этого света бороться со всей тьмой, которая в тебе есть.

– Да, но как это сделать? Неужели я буду о себе думать, что вот я такой хороший в том или другом отношении?

– Нет. Читай Евангелие и отмечай в нем те места, которые ударяют тебя в душу, от которых трепетно делается сердце, от которых ум светлеет, которые подстегивают твою волю к желанию новой жизни. И знай, что в этом слове, в этом образе, в этой заповеди, в этом примере Христа ты нашел себе искорку Божественного света. И оскверненная, потемневшая икона, которой ты являешься, просветлела. Ты уже немного становишься похожим на Христа, в тебе понемногу начинает проявляться образ Божий. А если так, то запомни это. Если ты будешь грешить, то будешь осквернять святыню, которая в тебе уже есть, уже живет, уже действует, уже растет. Ты будешь тушить в себе образ Божий, тушить свет или окружать его тьмой. Этого ты не делай. Если ты будешь верен тем искрам света, которые в тебе уже есть, то постепенно тьма вокруг тебя будет рассеиваться.

Исповедь, конечно, содержит в себе покаяние, но чтобы понять, в чем суть покаяния, надо говорить о нем отдельно. Покаяние не заключается в том, чтобы хладнокровно увидеть в себе грех и его принести Богу на исповеди; покаяние заключается в том, чтобы нас что-то так ударило в душу, что из наших глаз и из нашего сердца вырвались слезы.

Одну из пасхальных икон, которая по-русски называется «Сошествие во ад», по-английски мы называем «Попрание ада, победа над адом». На этой иконе мы видим находящихся глубоко под землей, вдали от близких, вне мира человеческой любви и общения, тех, которые умерли и стали пленниками отчуждения — взаимного отчуждения и отчуждения от Бога. Но посреди них мы видим и Самого Господа Иисуса Христа, за руку воздвигающего Адама и Еву — и в их лице все человечество, выводящего их из отчужденности, из одиночества, из мрака в свет, в Царство вечной любви, в Царство, которое Крестом завоевал для нас Христос.

В каком-то смысле это дивный и трагический образ того, что случается на исповеди: священник, предстоящий на исповеди по образу Самого Бога, призванный сходить вместе с кающимся в самые потаенные закоулки боли, мрака, греха, поистине сходит во ад, изображенный на иконе. И видит он там нечто дивное и чудесное: в эти потемки сходит не только луч света, не только искра надежды; в этот густой мрак сходит Сам Господь Иисус Христос, исцеляя, спасая, принося утешение, подавая новую силу, принося радость спасения… Какое это диво — стоять перед Живым Богом, и как те, которые, умерев, встретили Господа Иисуса Христа, стоять лицом к лицу с Ним и от смерти возвращаться к жизни. Какое диво, что нам это дано!

Прощать ли себя за ошибки — митрополит Антоний

10 сентября 1972 г.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Хочу сказать несколько слов о святом Иоанне Предтече и о самом основном, что было в его проповеди. Он назван в церковных книгах учителем покаяния 374 . В чем же покаяние, что оно такое?

Когда мы поступаем нехорошо, когда говорим недолжное, когда темные мысли роятся у нас в голове или сходит на сердце помрачение, мы, если хоть немножко просветимся, начинаем чувствовать угрызения совести. Но угрызения совести это еще не покаяние: можно всю жизнь упрекать себя в дурных поступках и в злом слове, и в темных чувствах и мыслях — и не исправиться. Угрызение совести действительно может из нашей земной жизни сделать сплошной ад, но не открывает нам Царствия Небесного; к угрызению должно прибавиться нечто другое: то, что составляет самую сердцевину покаяния, а именно — обращение к Богу с надеждой, с уверенностью, что у Бога хватит и любви к нам, чтобы простить, и силы, чтобы нас изменить. Покаяние — это тот поворот жизни, оборот мыслей, перемена сердца, который нас обращает лицом к Богу в радостной и трепетной надежде, в уверенности, что хотя мы не заслуживаем милости Божией, но Господь пришел на землю не судить, а спасти, пришел на землю не к праведным, а к грешным.

Но обратиться лицом к Богу с надеждой, призывать Его на помощь — еще не все, потому что многое в нашей жизни зависит от нас самих. Как часто мы говорим: «Господи, помоги! Господи, дай мне терпение, дай мне целомудрие, дай мне чистоту сердца, дай мне слово правдивое!» А когда представится возможность поступить согласно нашей собственной молитве, по влечению нашего собственного сердца, у нас не хватает мужества, не хватает решимости на деле приступить к тому, о чем мы просим Бога. И тогда наше покаяние, наш взлет души остается бесплодным. Покаяние должно начаться именно с этой надежды на любовь Божию и вместе — подвигом, мужественным подвигом, когда мы себя самих принуждаем жить так, как надо, а не так, как мы жили до сих пор. Без этого и Бог нас не спасет, потому что, как говорит Христос, не всякий говорящий «Господи, Господи» войдет в Царство Божие, а тот, кто принесет плод его (Мф 7:21). А плоды эти мы знаем: мир, радость, любовь, терпение, кротость, воздержание, смирение (Гал 5:22—23) — все эти дивные плоды, которые могли бы нашу землю уже теперь превратить в рай, если бы только, как древо плодоносное, мы могли их принести.

Таким образом, покаяние начинается с того, что вдруг в душу нас ударит, заговорит совесть, окликнет нас Бог и скажет: куда идешь? к смерти? того ли ты хочешь? И когда мы ответим: нет, Господи, — прости, помилуй, спаси! — и обратимся к Нему, Христос нам говорит: Я тебя прощаю, а ты — из благодарности за такую любовь, не по страху, не ради того, чтобы себя избавить от муки, а потому что в ответ на Мою любовь ты способен на любовь, начни жить иначе.

И что же дальше? Первое, чему мы должны научиться, это принимать всю нашу жизнь: все ее обстоятельства, всех людей, которые в нее вошли — иногда так мучительно, — принять, а не отвергнуть. Пока мы не примем нашу жизнь, все без остатка ее содержание, как от руки Божией, мы не сможем освободиться от внутренней тревоги, от внутреннего плена и от внутреннего протеста. Как бы мы ни говорили Господу: Боже, я хочу творить Твою волю! — из глубин наших будет подниматься крик: но не в этом! Не в том! Да, я готов принять ближнего моего — но не этого ближнего! Я готов принять все, что Ты мне пошлешь — но не то, что Ты на самом деле мне посылаешь. Как часто в минуты какого-то просветления мы говорим: Господи, я теперь все понимаю! Спаси меня, любой ценой меня спаси! Если бы в этот момент перед нами вдруг предстал Спаситель или послал ангела Своего или святого, который грозным словом нас окликнул, который требовал бы от нас покаяния и изменения жизни, мы это, может, и приняли бы. Но когда вместо ангела, вместо святого, вместо того, чтобы Самому прийти, Христос посылает нам ближнего нашего, причем такого, которого мы не уважаем, не любим и который нас испытывает, который ставит нам уже жизненно вопрос: а твое покаяние — на словах или на деле? — мы забываем свои слова, мы забываем свои чувства, мы забываем свое покаяние и говорим: прочь от меня! Не от тебя мне получать наказание Божие или наставление, не ты мне откроешь новую жизнь. И проходим мимо и того случая, и того человека, которого нам послал Господь, чтобы нас исцелить, чтобы мы смирением вошли в Царство Божие, понесли бы последствия нашей греховности с терпением и готовностью все (как мы сами говорили) принять от руки Божией.

Если мы не примем нашей жизни от Божией руки, если все, что в ней, мы не примем как от Самого Бога, тогда жизнь не будет нам путем к вечности, мы все время будем искать другого пути, тогда как единственный путь — Господь Иисус Христос.

Но этого еще недостаточно. Мы окружены людьми, с которыми отношения наши порой бывают тяжки. Как часто мы ждем, чтобы другой пришел каяться, просил прощения, унизил себя перед нами. Может быть, мы простили бы, если бы почувствовали, что он достаточно унизился. Но прощать надо не того, кто заслуживает прощения, — разве мы от Бога можем ожидать прощения заслуженного? Разве, когда мы к Богу идем и говорим: Господи, спаси! Господи, прости! Господи, помилуй! — мы можем прибавить: потому что я этого заслуживаю?! Никогда! Мы ожидаем от Бога прощения по чистой, жертвенной, крестной Христовой любви. Этого же и от нас ожидает Господь по отношению к каждому нашему ближнему; не потому надо прощать ближнего, что он заслуживает прощения, а потому, что мы — Христовы, потому, что нам дано именем Самого Живого Бога и распятого Христа — прощать.

Читать еще:  В УПЦ вышел новый выпуск альманаха «Афонское наследие»

Но часто кажется: вот, если бы только можно было забыть обиду, тогда бы я простил, но я забыть не могу, — Господи, дай мне забвение! Это не прощение: забыть не значит простить. Простить означает посмотреть на человека, как он есть, в его грехе, в его невыносимости, какой он есть для нас тяжестью в жизни, и сказать: я тебя понесу, как крест, я тебя донесу до Царствия Божия, хочешь ли того или нет. Добрый ты или злой — возьму я тебя на свои плечи и принесу к Господу и скажу: Господи, я этого человека нес всю жизнь, потому что мне было жалко — как бы он не погиб! Теперь Ты его прости, ради моего прощения! Как было бы хорошо, если бы мы могли так друг друга тяготы носить, если бы мы могли друг друга нести и поддерживать: не стараться забыть, а наоборот — помнить. Помнить, у кого какая слабость, у кого какой грех, в ком что-то неладно, и не искушать его этим, оберегать его, чтобы он не был подвергнут соблазну в том именно, что может его погубить. Если бы мы так могли относиться друг ко другу! Если бы, когда человек слаб, мы его окружали заботливой, ласковой любовью, сколько людей опомнились бы, сколько людей стали бы достойны прощения, которое им дано даром…

Вот это путь покаяния: войти в себя, встать перед Богом, увидеть себя осужденным, не заслуживающим ни прощения, ни милости, и вместо того, чтобы, как Каин, бежать от лица Бога (Быт 4:3—16), обернуться к Нему и сказать: верую, Господи, в Твою любовь, верую в Крест Сына Твоего, — верую, помоги моему неверию! (Мк 9:24). И затем идти путем Христовым, как я теперь говорил: все принять от руки Божией, из всего принести плод покаяния и плод любви и первым делом брата нашего простить, брата нашего, не ожидая его исправления, понести, как крест, распяться, если нужно, на нем, чтобы иметь власть, подобно Христу, сказать: прости им, Отче! они не знают, что творят (Лк 23:34). И тогда Сам Господь, Который сказал нам: какой мерой вы мерите, и вам возмерится (Лк 6:38), прощайте, как Отец ваш Небесный прощает, — в долгу не останется: Он простит, исправит, спасет и уже на земле, как святым, даст нам радость небесную.

Пусть будет так, пусть начнется в жизни каждого из нас сегодня, сейчас хоть немножечко этот путь покаяния, потому что это уже начало Царствия Божия. Аминь.

Проповедь произнесена в Тульской епархии. Публ.: «Любовь всепобеждающая».

374 См., напр.: служба на Рождество Иоанна Предтечи (24 июня/7 июля). На Великой вечерне: стихиры на «Господи, воззвах» 4-я; стихиры на литии, на «Слава».

Антоний митр. Сурожский. О покаянии // Его же. Труды. – М., 2002, с. 1009-1012.

Первоначальный электронный файл из библиотеки Митрополит Антоний Сурожский.

Текст в данном оформлении: Библиотека сайта Христианская психология и антропология.

Честертон, Льюис, митрополит Антоний

Миссионерские записки

Гилберт Честертон

Кем-то было удачно подмечено, что в XX веке среди всех проповедников Евангелия в Великобритании (а их там в это время было немало) лишь голоса трех людей были расслышаны и глубоко приняты. Эти проповедники – Гилберт Честертон, Клайв Льюис и митрополит Антоний (Блюм). Стоит присмотреться к этим трем «последним из могикан», поскольку именно в трудах, подобных тем, что понесли они, нуждается любое общество, сохраняющее свою связь с Христом и Церковью.

Честертон и Льюис – миряне. Они не занимают никакого места в иерархии, не связаны корпоративной этикой, на них не лежит печать школьного, специального образования. Поэтому они специфически свободны. Там, где епископ и священник трижды оглянутся на мнение вышестоящих, на возможный общественный резонанс и прочее, эти двое говорят, что думают, подкупая слушателей простотой и смелой искренностью. Они говорят не в силу необходимости, не в силу обязательств, наложенных саном и положением в обществе, а в силу одной лишь веры и сердечной обеспокоенности. Невольно вспоминается наш отечественный «рыцарь веры», как называли его с уважением даже враги, а именно – Алексей Хомяков. Он боролся за Церковь не потому, что окончил академию, а потому, что жил в Церкви и Церковью. В области учения о Церкви никто из иерархов не был так свеж, как этот мирянин.

Клайв Льюис

Впрочем, Хомяков, хотя и поэт, но в богословии был именно богословом, а отнюдь не богословствующим сочинителем. Он писал не статьи или очерки, а большие серьезные труды. Честертон же и Льюис богословами были вряд ли. Каждый из них начинал как поэт. Но известность они приобрели: один – как журналист, эссеист и критик; второй – как писатель и истолкователь христианских основ, некий катехизатор с академическими знаниями.

В отличие от них обоих митрополит Антоний не писатель и не профессор, не журналист и не полемист. Он – свидетель. Его слова – это всегда свидетельство о том, что, казалось бы, известно с детства. Но владыка митрополит умеет всегда дать известному ту глубину, на которую редко кто нырял. Прочувствованно, с большой силой достоверности, проистекающей из личного опыта и глубокой убежденности в правде произносимых слов, он всякий раз открывает слушателю Евангелие заново. Слово Божие в его устах никогда не сухо и никогда не скучно. Он не размахивает цитатами, словно дубиной, устрашая несогласных. Но он возливает слово, как елей; он врачует души от язв неверия, суетности, безответственности.

Все трое не родились христианами, но стали ими. Каждый из них способен на честный рассказ о своих сомнениях, о поиске Бога и обретении Его. Эта подкупающая честность способна прикоснуться к самой сердцевине современного человека, который боится традиции, для которого христианство «слишком отягчено» грузом минувших эпох. Изнутри традиции, не отвергая ее вовсе, скорее – утверждая, трое благовестников воскрешают чувство евангельской свежести. В их устах Новый Завет поистине Новый, а Евангелие – благая весть, и лучше не скажешь.

Любопытно, что, в отличие от Честертона и Льюиса, митрополит Антоний ничего не писал. Он действовал по-сократовски: спрашивая, отвечая, замолкая по временам и размышляя вслух перед лицом Бога и собеседников. Это потом его речи превращались в книги благодаря усилиям друзей и почитателей. Благо, он жил в эпоху средств аудиозаписи, и усилия скорописцев не требовались. Кстати, об эпохе. Технический прогресс, увеличение народонаселения, распавшаяся связь времен и общее смятение… Кто не ругал новейшую историю и духовную дикость современного людского муравейника?! «Железный век, железные сердца». Но эта эпоха все же позволяет тиражировать речи мудрых с помощью технических средств и доносить эти речи до тысяч и миллионов слушателей.

По-хорошему нужно, чтобы в каждом городе был свой митрополит Антоний, в каждом университете – свой Льюис и в каждой газете – свой Честертон. Но это – по-хорошему. А если по-плохому? А по-плохому люди такие являются редкостью, и была бы для многих непоправимой утратой та ситуация, при которой их слышало бы только ближайшее окружение. В средние века при неграмотности большинства паствы, при дороговизне книг и отсутствии массовых коммуникаций все зависело от возможности послушать мудрого человека вживую. Сегодня, удаленные друг от друга временем и расстояниями, мы можем назидаться благодатным словом при помощи книг и различных аудио- и видеозаписей. Все трое это понимали. Все трое в разное время и с разной интенсивностью выступали по радио с беседами, лекциями и проповедями. То есть они вполне современны, чтобы быть понятыми сегодняшним человеком, и вполне устремлены в вечность, чтобы не угождать минутному вкусу, но защищать истину или возвещать ее.

Митрополит Антоний Сурожский

Нам нужны эти трое, конечно же, с другими фамилиями. Нужны фехтовальщики, подобные Честертону, готовые извлечь из ножен отточенную шпагу неоспоримых аргументов и принудить к сдаче любого скептика или недобросовестного критика, хулящего то, чего не знает. Этот формат наиболее подходит для всех видов журналистики.

Нужны профессора, гораздо уютнее чувствующие себя в компании древних рукописей, нежели на автобусной остановке. Эти, зовя на помощь бесчисленный сонм живших ранее писателей и поэтов, способны представить взору людей, учившихся «чему-нибудь и как-нибудь», христианство как плодотворную силу, во всех эпохах зажигавшую сердца и дающую радость.

Нужны, наконец, епископы, способные говорить о Христе не сверху вниз, а лицом к лицу, не как учащие, а как независтно делящиеся истиной.

Эти трое нужны для общества, считающего себя образованным и умным; общества, даже несколько уставшего от своего всезнайства и, подобно Пилату, пожимая плечами, спрашивающего: «Что есть истина?» Для простых людей нужны простые проповедники. Но простота исчезает. На ее место приходит недоучившаяся спесь, всегда готовая спорить с Богом по причине недоученности. Приходит привычка произносить легкие слова о тяжелых темах и давать чужие, лично не выстраданные ответы на вечные вопросы. Вот им-то, людям, заразившимся метафизической несерьезностью, и полезно было бы за одним из жизненных поворотов повстречать кого-то из этих трех: Честертона, или Льюиса, или митрополита Антония. С другими фамилиями, конечно.

Несколько историй из жизни Антония Сурожского

Я помню, как-то шел с пожилой, горькой русской женщиной и она все говорила, говорила только о том, как жизнь ее обошла, как люди ее обидели, как все бессмысленно, как все зло.
Остановилась перед кустом колючек и говорит: «Вот вся жизнь!» – а за этим кустом весь простор южного берега Франции: горя, а за горами широкое море, все облитое солнцем, все сияющее летним светом. И я помню, как я ей сказал: «Вот так вы на жизнь смотрите – только на этот колючий куст, и никогда вам не пришло в голову посмотреть через этот куст или мимо него на всю даль, в которой вы живете, на всю эту необозримую красоту».
Митрополит Антоний Сурожский Труды

Бывает, ко мне на исповедь приходит ребенок лет семи-восьми и приносит целый список прегрешений. Я слушаю и потом обыкновенно спрашиваю: «Скажи, ты сам чувствуешь себя виноватым или повторяешь мне то, в чем тебя упрекают твои родители?» – «Нет, мама мне сказала, что я должен исповедать то или другое, потому что это ее сердит, этим я нарушаю покой домашней жизни». Я на это отвечаю: «Теперь забудь это; не о том речь идет. Ты не пришел ко мне рассказывать, на что сердятся твои мать и отец. Скажи-ка вот что: ты о Христе что-нибудь знаешь? Ты читал Евангелие?» – «Ну, мне мама и бабушка рассказывали, и я кое-что читал, да и в церкви слышал». – «А скажи: тебе Христос нравится как человек? Ты хотел бы с Ним подружиться?» – «Да!» – «А ты знаешь, что значит «быть другом»? Друг – человек, который верен другому при всех обстоятельствах жизни, который готов все делать для того, чтобы его не разочаровать, его не обмануть, остаться при нем, если даже все другие от него отвернуться. Друг – человек, который лоялен до конца. Вот представь: если бы Христос был мальчиком в твоей школе и весь класс на Него ополчился, что бы ты сделал? У тебя хватило бы дружбы, то есть верности и храбрости стать рядом с Ним и сказать: если хотите Его бить, бейте и меня, потому что я с Ним. Если ты можешь сказать о Христе, что готов быть таким другом, то можешь дальше ставить перед собой вопросы. Читай Евангелие, ставь перед собой вопросы о том, как можно так прожить, чтобы Его в тебе самом не разочаровать. Как можешь ты так прожить, чтобы Он радовался на тебя, радовался, видя, какой ты человек, каким ты стал ради этой дружбы. Ты понимаешь это?»»-–»«Да». – «И ты готов на это идти?» – «Да».
Митрополит Антоний Сурожский Труды

Читать еще:  Приняла крещение семья девочки, погибшей при пожаре в Кемерово

Как-то в России молодой офицер на ступенях московской гостиницы «Украина» поставил мне вопрос: «Хорошо, вы верите в Бога. А Бог-то – во что Он верит?» И я ему ответил: «Бог верит в человека».
Митрополит Антоний Сурожский Труды

Помню одного солдата, немца, — попал в плен, был ранен в руку, и старший хирург говорит: убери его палец (он гноился). И, помню, немец сказал тогда: «Я часовщик». Понимаете, часовщик, который потеряет указательный палец, это уже конченный часовщик. Я тогда взял его в оборот, три недели работал над его пальцем, а мой начальник смеялся надо мной, говорил: «Что за дурь, ты в десять минут мог покончить со всем этим делом, а ты возишься три недели – для чего? Ведь война идет – а ты возишься с пальцем!» А я отвечал: да, война идет, и потому я вожусь с его пальцем, потому что это настолько значительно, война, самая война, что его палец играет колоссальную роль, потому что война кончится, и он вернется в свой город с пальцем или без пальца.
Митрополит Антоний Сурожский «О встрече».

Помню, будучи в Троицкой Лавре, я искал свое место за столом; и один из монахов, мне сказал: «Да, садитесь, где хотите!» — Я ему ответил: «Я не хочу сесть на чужое место, и он на меня посмотрел с изумлением, непонимание, как это может быть, и сказал: «Так ведь здесь чужих нет! — Мы все свои!»
Митрополит Антоний Сурожский “Воспитание сердца”.

Я полтора года как врач занимался людьми, которые возвращались из лагерей, и многие из тех, с кем я имел дело, сумели в тот момент, когда они забыли о себе и пожалели ближнего, соседа, вырасти в большую меру.
Я знаю, например, человека, который половину своего лагерного пайка отдавал более слабым, более голодным — а что оставалось? Многие, наверно, слышали про мать Марию Скобцову, которая вольной волей пошла на смерть, чтобы убедить других, что конец — не смерть, а жизнь. Я получил письмо от женщины, которая была с ней в лагере и была свидетельницей того, как вызвали группу женщин на смерть, и одна из них в отчаянии плакала и рвалась на свободу. Мать Мария к ней подошла и сказала: Не бойся, последнее слово — не смерть, а жизнь. Молодая женщина возразила: Как я могу поверить в это? И мать Мария ответила: Очень просто — я с тобой пойду. И она пошла, лишняя, и умерла.
Митрополит Антоний Сурожский “О молитве Господней”.

Я Вам расскажу о своей бабушке, которая достигла почтенного возраста девяноста пяти лет. Однажды, после тщетных усилий вымыть посуду, она ее выронила. Она позвала меня, показала осколки и сказала: «Почему Бог дает мне жить? Я уже никуда не гожусь». Помню, в ответ я привел ей две причины, которые мне действительно кажутся законными. Первая: У Бога наверняка уже столько старушек, что еще одна уж действительно может подождать; но вторая была, вероятно, более важна с точки зрения человеческой, — я сказал бабушке: «Знаешь, многое ты не умела делать так же хорошо, как другие, или лучше их. На протяжении твоих девяноста пяти лет, несомненно, были люди, которые умели лучше тебя мыть посуду. Но есть одно, чего не умел делать никто, кроме тебя, и это тебе удалось». Она с интересом насторожилась и спросила: «Что это?» — «Никто, кроме тебя, — ответил я, — не сумел быть моей бабушкой». Оно звучит шуткой, когда я Вам это так передаю. Но это действительно имело значение для этой женщины; она будто открыла в себе что-то настолько неповторимое, чего не могли задеть ни возраст, ни дряхлость, ни старость со всей ее силой разрушения».
Митрополит Антоний Сурожский “О слышании и делании”.

Русский старичок (Владимир такой) пришел ко мне: “Я вам принес тысячу фунтов”. Я поразился: “Откуда вы их можете взять?” – “Это мои сбережения за всю жизнь”. – “Но почему?” – “А вы знаете, — говорит он, — я стоял в храме, поднял глаза и вижу, как шелушится потолок. И я в этом потолке увидел свои руки, какими они были, когда я в концентрационном лагере был. Руки до плеч у меня гнили. Я пошел к врачу, тот сказал: “Обе руки отрубить надо!” Я попросил отсрочки на две недели и стал молиться Божией Матери – и выздоровел. И когда я увидел этот потолок, то словно Божия Матерь мне говорила: Ты помнишь, что Я сделала для тебя, когда ты должен был потерять обе свои руки? Что ты сделаешь для Моего храма. И я решил все вам отдать, что у меня было”.
Митрополит Антоний Сурожский “О слышании и делании”.

Некоторое время назад пришел ко мне человек восьмидесяти с лишним лет. Он искал совета, потому что больше не мог выносить ту муку, в какой жил 60 лет. Во время гражданской войны России он убил любимую девушку. Они горячо любили друг друга и собирались пожениться, но во время перестрелки она внезапно высунулась, и он нечаянно застрелил ее. И 60 лет он не мог найти покоя. Он не только оборвал жизнь, которая была ему бесконечно дорога, он оборвал жизнь, которая бесконечно расцветала и была бесконечно дорога для любимой им девушки. Он сказал мне, что молился, просил прощения у Господа, ходил на исповедь, каялся получал разрешительную молитву и причащался, — делал все, что подсказывало воображение ему и тем, к кому он обращался, но так и не обрел покоя.
Охваченный горячим состраданием и сочувствием, я сказал ему: “Вы обращались ко Христу, которого Вы не убивали, к священникам, которым Вы не нанесли вреда. Почему Вы никогда не подумали обратиться к девушке, которую Вы убили? Он изумился. Разве не Бог дает прощение? Ведь только он один может прощать грехи людей на Земле. Разумеется это так. Но я сказал ему, что если девушка, которую он убил, простит его, если она заступится за него, то даже Бог не может пройти мимо ее прощения. Я предложил ему сесть после вечерних молитв и рассказать этой девушке о 60 годах душевных страданий, об опустошенном сердце, о пережитой им муке, попросить ее прощения, а затем попросить так же заступиться за него и испросить у Господа покоя его сердцу, если она простила. Он так сделал, и покой пришел. То, что не было совершено на земле, может быть исполнено.
Митрополит Антоний Сурожский “О слышании и делании”.

Я помню одну неграмотную женщину, которая была как бы воплощением русского деревенского Православия, она вначале даже не понимала моих проповедей. Она меня научила говорить не птичьим языком, а нормальным. Я помню, раз после проповеди она ко мне подошла и говорит: “Ах, отец Антоний, как же Вы хорошо проповедуете! Я стою и плачу, плачу – потому что ни слова не понимаю”. После этого я понял, что надо говорит так, чтобы люди понимали.
Митрополит Антоний Сурожский “О слышании и делании”.

Я встретил в России одного монаха, священника, который провел в концентрационном лагере 26 лет. Он сидел передо мной на койке с сияющими, светящимися глазами и говорил: “Вы понимаете, Владыко, как Бог был добр ко мне! Меня, неопытного священника, Он избрал, на пять лет в одиночку посадил, в тюрьму, а потом на 26 лет в лагерь, для того чтобы я был священником там, где он больше всего нужен был и куда свободного священника не пускали. ”. Все, что он вынес из этого ужаса, это благодарность за то, что он принес свет туда, где была тьма, надежду – туда, где не было надежды, любовь – и какую любовь он мог проявить! – туда, где любовь колебалась от ужаса, страха и страдания.
Митрополит Антоний Сурожский “О слышании и делании”.

О прощении

Бог вверил нам самим наше спасение или возможность погибели. Сегодняшняя притча, так же как слова молитвы Господней, так же как и другие слова евангельские, говорят о том, что если вы не простите братьям вашим прегрешения их, то и Отец Небесный не простит вам прегрешения ваша. Сегодняшняя притча, так же как и все эти места, свидетельствует о безграничной власти, которая у нас есть над самими собой; в наших руках погибель наша и в наших руках наше спасение. И, казалось бы, сердце должно радоваться, потому что условие, как будто, легкое; радоваться также потому, что самое прощение и примирение между людьми — большая радость. А между тем, повторяю, сердце сжимается, потому что мы знаем, если только честны сами с собой, как мы мало способны прощать, и как легко осуждаем. Мы знаем, как легко в нас внедряется, иногда на много лет, а иногда — на всю жизнь, горечь против обидевшего нас человека. Это происходит оттого, что мы очень чувствительны ко всему, что ранит наше самолюбие. Мы живем самолюбием, мы живем тщеславием, а не правдой Божией, или даже простой человеческой правдой. Вот почему мы так легко уязвимы, и вот почему так жестоко, так бессердечно мы мстим. Мстим прежде всего тем, что отказываем в прощении тому, кому это прощение нужно — потому что не прощенный человек несет на себе тяжесть и скорбь совершенного им греха. Иногда, не получая прощения, человек от нас заражается мстительностью; он тоже начинает жить чувством, что он обижен, оскорблен, обойден, что за свой проступок он не заслуживает такого окончательного отвержения, и тогда зло еще более разрастается, и делается еще более страшным.

Где же нам найти силу начать дело прощения? Во-первых, надо осознать, что обиды, которые вызывают у нас такое негодование, рождают такую горечь, не стоят этой горечи. Большая часть наших обид — это раны нашему самолюбию, и должно бы быть стыдно страдать от самолюбия. Нам должно бы быть радостно — хоть и тяжело — когда это самолюбие обличается, и когда оно разрушается ударами извне. Мы должны понять, как пуста и ничтожна наша жизнь по нашей же вине, как она далека от того, к чему она призвана Богом. Мы призваны быть подобными Ему, а как мы низки, как мы недостойны нашего призвания! И вот — это первое: осознать, что наша обидчивость, наша способность надолго огорчаться зависит не от тяжести обид, которые нам наносят, но от самолюбия, которое легко обижается, легко оскорбляется и никогда не прощает.

Дальше мы должны научиться простой человеческой добродетели, которую мы так мало знаем — справедливости. Мы не применяем одной и той же меры к другим и к себе: мы ожидаем себе немедленного прощения за те самые поступки, слова и действия, которые месяцами, а иногда годами, вызывают в нас огорчение и озлобление против других. Нам надо научиться себя мерить той же мерой, и так же легко прощать, как мы хотим быть прощенными, так же не огорчаться наносимыми нам обидами, как, по нашему мнению, другие не должны огорчаться, когда мы их обижаем.

И, наконец, мы должны помнить, что истинно слово Христово, которое выражает не только закон, заповеданный Богом, но и незыблемый закон духовной жизни: если мы не прощаем — мы не способны принять прощение, потому что мы чужды тому духу, который способен его принять. Мы стоим перед Божиим неумолимым судом, мы должны понять, что наши временные земные действия имеют вечное и окончательное значение. Если я сегодня этого человека отвергаю, если этому человеку нет места со мной, то я, когда мы оба предстанем перед Богом, должен буду сказать: «Или он, или я». Но войдет в вечный покой только тот, который будет стоять перед Богом с сердцем сокрушенным, молясь о пощаде и прощая всем. Аминь.

Антоний Сурожский — один из немногих, кто говорил правду о Боге и о Церкви

Я абсолютно убеждён, что каждый человек, интересующийся православием, да и вообще христианством, не может пройти мимо имени этого нашего современника и епископа Русской церкви, мимо того наследия, что он нам оставил. Мой мотив прост: вдруг моя заметка, а главное, слова самого митрополита Антония смогут пробудить интерес и к нему, и к Евангелию.

Читать еще:  Лондонский священник благословил ноутбуки и смартфоны

Сразу поясню, слово «сурожский» означает титул, гласящий, что митрополит Антоний возглавлял православные приходы Русской церкви в Англии и Западной Европе. А также напомню, что по традиции епископов (архиепископов, митрополитов) называют часто «владыками».

Жизнь митрополита Антония изложена во многих книгах. Пересказывать её тут не имеет смысла. Думаю, сегодня лучше всего и сильнее всего звучит его автобиография «Без записок».

Лицом к лицу

Я знаком с митрополитом Антонием через его проповеди, беседы, доклады, наставления, интервью. Знаком через тех людей, что знали его лично, общались с ним. Я уверен, что знаком именно с ним, а не просто знаю о нём. Всё дело в том, что публикации митрополита Антония — это всегда его слова, обращённые к живым людям лицом к лицу.

По собственному признаю митрополита Антония, почти всё, что он говорил людям, он говорил без бумажки, не по конспекту. Говорил от сердца, говорил правду, говорил о том, что «созрело у него в душе». Именно поэтому слова владыки звучат не вообще, а касаются самого сердца. Уже на склоне лет митрополит Антоний как-то признался: «Знаете, я священник уже 50 лет с лишним, и я нехороший человек, но то, что я говорю о Боге, — правда. И если то, что я говорю, правдиво, то, несмотря на мою греховность, это может до человека дойти. Есть такое японское присловье: „Если ты стреляешь из лука в цель, твоя стрела не пробьёт центра мишени, если одновременно не пробьёт твоего сердца“».

О человеке и Боге

Пожалуй, больше всего митрополит Антоний говорил о Боге и человеке, об их встрече, о живом и настоящем общении. Для владыки не существовало Бога в своей заоблачности и замкнутости. Тем более, не существовало Бога как абстракции. Не существовало и человека самого по себе. Бог и человек — вместе, Евангелие говорит правду — вот, пожалуй, основа всей проповеди и поучений митрополита Антония.

Владыке принадлежит одно из самых потрясающих высказываний о православной миссии, о том, какое слово Церковь может обратить к окружающему миру: «Мы должны нести в мир веру не только в Бога, но и в человека». Это очень непривычно для российского православия. Большей частью благодаря аскетическим писателям прошлого века и увлечённости государственностью, сегодня в Русской церкви порой утверждается традиция уничижения человека, чуть ли не растворения его или в чём-то низком, то есть грехе, или в чём-то надчеловеческом — высших целях и т. д.

«В человеке есть такая глубина и такая широта, — говорил митрополит Антоний, – которую не может заполнить ничто тварное и земное. В нём есть какая-то бездна, в которую можно уронить всё знание, всю любовь, все человеческие чувства, и оно падает в некие глубины и даже какого-то дна не трогает, от которого мог бы быть отзвук. Наполнить эту бесконечную глубину может только Сам Бог». «Бог нас творит, потому что мы Ему желанны, в самом тёплом и самом глубоком смысле этого слова желанны. Мы Богу не нужны для того, чтобы Он Богом был… Он был бы той же полнотой самодостаточного бытия, той же полнотой торжествующей, ликующей жизни и без нас. Он нас творит нас ради, а не Себя ради».

Но миссия — это не только слова и мысли, которые христиане обращают вовне. Это прежде всего свидетельство о Божьем взгляде, Божьих словах, Божьих делах. И вот именно митрополит Антоний свидетельствовал о вере Бога в человека! «Вот каким явился перед нами Бог, потому что Он захотел стать одним из нас, чтобы ни один человек на земле не стыдился своего Бога: будто Бог так велик, так далёк, что к Нему приступа нет. Он стал одним из нас в нашем унижении и в обездоленности нашей… Он пришёл не праведных, Он пришёл грешников возлюбить и взыскать. Он пришёл для того, чтобы ни один человек, который потерял к себе самому уважение, не мог подумать, что Бог потерял уважение к нему, что больше Бог в нём не видит кого-то достойного Своей любви. Христос стал человеком для того, чтобы все мы, все без остатка, включая тех, которые в себя потеряли всякую веру, знали, что Бог верит в нас, когда мы изверились друг во друге и в себе, верит так, что не боится стать одним из нас».

Именно поэтому быть христианином значит «быть таким человеком, которого Бог может не стыдится».

Место встречи человека и Бога

Для митрополита Антония Церковь — это место встречи человека и Бога. Совершенно вторичны такие отношения, как Церковь и государство, Церковь и политика, Церковь и общество и т. п. «Я никогда не проповедовал православие, — говорил владыка, — я проповедовал Евангелие с православной точки зрения. Я говорил о Русской церкви и говорил о ней правду…»

Опыт Живого Бога и Евангелие — основа жизни верующего человека. Именно поэтому «православие должно быть так же просторно, как Сам Бог». «Если оно не в размер Бога, то это одна из религий, это не опыт о Боге». «Торжество православия, в сущности, не торжество православных над инославными, даже не торжество над человеческой потемнённостью, это торжество Божие над нами самими».

Митрополит Антоний был глубоко убеждён и много раз настаивал, что Церковь никогда не должна говорить из положения силы. «Она не должна быть одной из сил, действующих в том или другом государстве, она должна быть, если хотите, так же бессильна, как Бог, который не насилует, который только призывает и раскрывает красоту и истину вещей, который не навязывает их… Если Церковь занимает положение одной из организаций, которая имеет власть, которая имеет возможность принудить или направить события, то всегда остаётся риск, что она будет желать властвовать, а как только Церковь начинает властвовать, она теряет самое глубинное существо — любовь Божию, понимание тех, кого она должна спасать, а не ломать и перестраивать».

Община

Во многом именно сказанным выше определяется понимание и опыт той приходской общинной жизни, что предстаёт как зримо и ощутимо явленная Церковь. Митрополит Антоний был очень правдив с теми, для кого был предстоятелем — первым в молитве и христианском служении. Он всеми силами и на собственном примере старался указать им путь христианской жизни. Отсюда совершенно непривычные для нашей русской традиции регулярные, простые и откровенные беседы митрополита с прихожанами своего храма. Не лекции, не нотации, а беседы, где важен голос и мнение каждого. Отсюда и его обращение к личному опыту и нередкие признания своих ошибок, своего непонимания. Отсюда и практика молчаливых размышлений и общих исповедей, где тональность задавал сам владыка, обнажая себя, свои сокровенные переживания и мысли.

«Я могу рассказать позорный случай из моей жизни, — сказал в одном из интервью митрополит Антоний, — о том, как я читал Евангелие на Литургии и чувствовал, что читаю эти слова, их понимаю, но до души моей они сейчас не доходят, они, как об стену, ударяются и отскакивают… И когда пришло время для проповеди, я вышел и сказал примерно следующее: «Вот, что со мной сегодня случилось. Я читал вслух Евангелие. Спаситель Христос со мной лично говорил, Он обращался ко мне со Своим словом, а единственное, что я мог Ему ответить, это: Твои слова до меня не доходят, они сегодня для меня пустой звук… Какой ужас. Но подумайте сами о себе, — сказал я прихожанам, — когда читается Евангелие в церкви или когда вы его читаете дома, можете ли вы сказать, что каждый раз слова евангельские, слова, которые Спаситель Христос обращает лично к вам, ударяют в вашу душу, потрясают её до глубин, зажигают в ней какой-то свет, новую жизнь вам дают? А если нет, то вы оказываетесь в том положении, в котором оказался я, только моё положение более страшное, потому что Христос меня поставил возвещать вам истину Его, а я сегодня не смог Его слов услышать. Простите меня, помолитесь обо мне и подумайте о себе. Аминь!» Вот проповедь, которую я тогда сказал, которая была правдой, искренностью; и я думаю, что люди были этим, с одной стороны, потрясены, а с другой стороны — чему-то научены. Я мог бы от ума, от какой-то небольшой начитанности им дать комментарий на этот отрывок Евангелия, но это было бы неправдой».

Очень показательно и важно свидетельство митрополита Антония о честном и непотребительском принятии в православие тех людей, что были воспитаны в иных христианских конфессиях. «Мы не принимаем людей легко. Опыт показывает, что они… в какой-то момент загораются очень пламенным желанием принять православие и отталкиваются от той веры, которая была их верой; и вот в этот период я их никогда не принимаю: я не принимаю человека, который отрекается от своего прошлого. Потом начинается период, когда человек входит глубже в православие и начинает чувствовать, как он должен быть благодарен той Церкви, которая его сделала вообще христианином, когда у него нет уже романтики такого чрезвычайного подъёма. Он может спокойно войти в православие, как блудный сын, который домой пришёл, именно домой, а не в какое-то исключительное место. И когда он может обернуться и сказать: да, моя Церковь — католическая, англиканская, протестантская, секта какая-нибудь — мне всё-таки открыла Христа, и я глубоко благодарен ей, — тогда мы их принимаем. Причём большей частью мы заботимся о том, чтобы познакомиться с семьёй, чтобы они поняли этот его поступок…»

Митрополит Антоний и его паства показали, что православные общины в современном мире могут жить только христианством, на полном самообеспечении, следуя Евангелию. Оказывается, епископ может жить скромно, в сторожке, обслуживая сам себя. Оказывается, община может нести ответственность за храм и финансы. Община может давать кандидатов в священники и принимать их с доверием. Священник в такой общине — не начальник, он несёт ответственность — не умозрительную, а настоящую, и перед людьми тоже. Члены общины могут взаимно помогать друг другу. И всё это не ради чего-то вторичного, не ради противопоставления себя «внешним», а ради жизни во Христе.

Кстати, ради свободы и независимости общины был в складчину куплен храм — бывшая англиканская церковь в Лондоне. «Мне патриархия поставила вопрос, — вспоминал владыка, — «А что, если мы вам этот храм купим?» Я наотрез отказался, сказав: „Если вы дадите хоть полушку, этот храм будет на бумаге принадлежать вам, а реально — советскому правительству. Мы этого не хотим, мы хотим оставаться свободными, какими до сих пор были…“»

О молитве

В заключение поделюсь небольшим назиданием о молитве. «…сядь; утихни; подумай о том, что Бог здесь, что искать его нигде не нужно, что тебе хорошо с Ним, и Ему хорошо с тобой; и просто побудь сколько можешь… Я думаю, две – три минуты выдержишь для начала. Тогда тихонько начни молиться. Но молиться такой молитвой, которая не разбивала бы тишину: Господи, помилуй… Господи, помилуй… — или что угодно. Ведь царь Давид в одном из своих псалмов говорит: Радость Ты моя… — можно и так к Богу обращаться. Что угодно можно сказать, лишь бы слова не были отрицанием и уничтожением той тишины, которая начинает рождаться в душе. Вы сами знаете, как иногда неожиданно, без того, чтобы мы что бы то ни было сделали, на нас сходит тишина. Бывает это в любой обстановке, не обязательно там, где тихо, не обязательно в лесу, в поле, не обязательно в пустой церкви; иногда среди шума житейского, среди тревоги вдруг коснётся души какая-то тихость, и душа уходит вглубь, в какой-то град Китеж, который (вдруг оказывается) есть под бурной или рябой поверхностью нашей души и нашего сознания. И иногда это бывает, когда вдвоём с кем-нибудь сидишь. Поговоришь; потом и говорить не хочется, и уходишь вглубь, и всё глубже, и делается всё тише, и нельзя тогда ничего сказать, потому что кажется, что любое слово разобьёт, вдребезги разнесёт эту тишину. А потом эта тишина делается такая глубокая, что в ней рождается возможность что-то сказать; и тогда говоришь осторожно, трезво, немногоречиво, тихо, и каждое слово выбираешь так, чтобы в нём была правда и чтобы оно не разбивало эту Богом данную тишину».

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector