0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Аверинцев, Сергей Сергеевич

Аверинцев, Сергей Сергеевич

Серге́й Серге́евич Аве́ринцев (10 декабря 1937, Москва, СССР — 21 февраля 2004, Вена, Австрия) — советский и российский филолог [3] [5] , культуролог [3] [4] [8] , анагност [9] , историк культуры [6] (в том числе христианской [5] ), философ [8] , литературовед [8] [7] , библеист [4] [6] , крупный специалист [10] в области изучения истории античной и средневековой литературы, поэтики, философии и культуры, русской и европейской литературы и философии культуры XIX—XX вв., поэзии Серебряного века. Переводчик [4] , поэт [5] , лектор, член СП СССР (1985), русского ПЕН-центра (1995), председатель Российского библейского общества (с 1990), международного Мандельштамовского общества (с 1991), президент Ассоциации культурологов, член Папской академии общественных наук.

Родился 10 декабря 1937 года в Москве. Сын биолога Сергея Васильевича Аверинцева (1875—1957) и Натальи Васильевны Аверинцевой. Всю свою молодость С. С. Аверинцев прожил в одной комнате коммунальной квартиры, где ютилось ещё тринадцать семей. Отец С. С. Аверинцева — человек широко образованный, любил музыку, литературу и поэзию, декламировал Горация на латыни и много внимания уделял своему сыну. С. С. Аверинцев писал: «Мой отец вообще пришёл из XIX века, он родился в 1875 году, и это сразу дало мне в детстве, без особых усилий с моей стороны, чувство истории — XIX век был совсем недавно» [14] .

Окончил кафедру классической филологии филологического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова (1961, дипломная работа «Принципы построения биографии у Плутарха»). В 1967 году защитил кандидатскую диссертацию по филологии («Плутарх и античная биография: к вопросу о месте классика жанра в истории жанра»; научный руководитель — С. И. Радциг), в 1979 году — докторскую («Поэтика ранневизантийской литературы»).

После окончания аспирантуры работал научным редактором в издательстве «Мысль» (1964—1966), затем — младшим научным сотрудником в Государственном институте искусствознания (1966—1971). В 1969—1972 годах читал на историческом факультете МГУ пользовавшийся большой популярностью курс по византийской эстетике. Член редакционной коллегии серии книг «Библиотека античной литературы», выпущенной издательством «Художественная литература» [5] .

В 1971—1991 годах — старший научный сотрудник ИМЛИ имени М. Горького АН СССР, в 1981—1991 годах заведовал сектором истории античной литературы [5] .

В 1989—1994 годах — профессор кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ [5] ; в 1992—2004 годах — заведующий отделом христианской культуры Института мировой культуры МГУ [5] .

В 1992—1994 годах — главный научный сотрудник Института высших гуманитарных исследований им. Е. М. Мелетинского РГГУ [5] .

С 1994 года — профессор Института славистики Венского университета [5] . Был постоянным прихожанином Свято-Николаевского собора в Вене [15] .

В 1998 году присвоено звание почётного профессора Киево-Могилянской академии.

Аспирантом женился на выпускнице филологического факультета Наталье Петровне Зембатовой-Аверинцевой (род. 1939) [16] [17] , которую привёл к своей маме всё в ту же комнату.. Этот брак длился всю жизнь Аверинцева, а каков он был, Сергей Сергеевич незадолго до кончины сказал сам в интервью, отвечая на вопрос, считает ли он себя счастливым человеком. Перечислив несколько причин, по которым он считает свою жизнь очень счастливой, сказал: «Я счастливый человек ещё и потому, что адресат моих юношеских стихов и самых последних — один и тот же» [18] .

В мае 2003 года в Риме во время конференции «Италия и Петербург» перенёс обширный инфаркт, после которого в течение почти десяти месяцев находился в коме. Незадолго до его кончины епископ Венский Иларион (Алфеев) совершил над ним таинство Елеосвящения [15] .

Скончался 21 февраля 2004 года в Вене (Австрия) [4] .

24 февраля в Венском Свято-Николаевском кафедральном соборе совершена торжественная панихида по С. С. Аверинцеву, которую совершал епископ Венский и Австрийский Иларион в сослужении настоятеля Собора протоиерея Владимира Тыщука и клирика собора иерея Радослава Ритича [15] .

Согласно завещанию, похоронен рядом с родителями в Москве на Даниловском кладбище [19] ; надпись на могильной плите: «Сергей Аверинцев, чтец».

  • Все записи
  • Записи сообщества
  • Поиск

Danil Elizarev запись закреплена
Сергей Сергеевич Аверинцев. Мысль и творчество. запись закреплена

Сергей Сергеевич Аверинцев. Мысль и творчество. запись закреплена

Sergey Pinkassovich запись закреплена

Анна Сергеева запись закреплена

ТРИ ЦИТАТЫ ИЗ ПРОШЛОГО
Перечитывала академика Сергея Аверинцева, а также воспоминания о нем, и три фрагмента сложились в мозаику.

1. «Изгонял демона тупости»
Вспоминая своего учителя, Ольга Седакова среди свойств, которыми обладало слово Аверинцева, сказала о даре экзорцизма: «Демон тупости — это тоже один из вызовов времени: человеку внушают определенного рода тупость. Однако все, кто слушал или читал Сергея Аверинцева, помнят радость от того, как это состояние отступало.»
Показать полностью…

2. «Мы надеялись лишь, что кончится гнёт»
Переводчица Наталья Трауберг вспоминает: «Я не знаю, как рассказать, что в семидесятые годы в Москве жили люди, дававшие христианские обеты написать или перевести книгу ради конца советской власти. Сегодня в это никто не поверит. Тем не менее, это было так, и в больницу ко мне пришёл однажды Аверинцев — рассказать о третьей книге трилогии Льюиса «Мерзейшая мощь». Он пересказал мне этот толстенный роман так, что я взялась за перевод и к восемьдесят третьему году закончила, ибо дала обет во имя краха советской власти. Обет мой, видимо, был услышан и наступило то, чего все мы так ждали. Мы вовсе не питали иллюзий, что это будет прекрасно. Мы надеялись лишь, что кончится гнёт.»

3. «В стене всегда есть дыра»
Из воспоминаний самого Сергея Сергеевича Аверинцева: «Хаотичность русской жизни не раз выступала как благая возможность обойти тоталитарные запреты. Моя немецкая знакомая с 60-х годов, русистка и теолог, резюмировала свой опыт одной из первых поездок в Советский Союз в изумленной фразе: » У вас везде стена — но в стене всегда есть дыра!»

Сергей Сергеевич Аверинцев. Мысль и творчество. запись закреплена

Между тем на Западе постепенно открывают того итальянского святого, которому и в России суждено было стать тем же, чем он стал в странах Европы, в особенности, пожалуй, протестантских, — любимым святым интеллигентов, далеких от католицизма: Франциска Ассизского.
Показать полностью…

Открытие это происходило постепенно: отметим роль исследований Поля Сабатье и гейдельбергского искусствоведа Тоде, имевших немалый резонанс и в России. И вот пришло время, когда русская цензура на двенадцать лет — от октябрьского манифеста 1905 до октябрьского переворота 1917 — перестала противиться проникновению католических сюжетов. Это двенадцатилетие сделало возможным множество русских публикаций, так или иначе связанных с Ассизским Беднячком (отметим, например, серьезную книгу В. Герье: «Франциск, апостол нищеты и любви», М., 1908, а также переводы: «Сказания о Бедняке Христове», М., 1911, и «Цветочки св. Франциска Ассизского», М., 19131. Характерно, что на исходе упомянутого двенадцатилетия заглавие поэтического сборника Бориса Пастернака — «Сестра моя жизнь» — воспроизводит парадигму знаменитых формул Франциска: «Брат наш Солнце», «Сестра наша Смерть».

Охотников обличать Франциска с православной точки зрения, например, за отсутствие смирения, как это делал некто Ладыженский, автор «Мистической трилогии», нашлось немного. Гораздо чаще образ Франциска представлялся особенно близким как раз православной душе: любовь к нищете, любовь к природе — и, главное, бесхитростность, отсутствие чего бы то ни было лукавого и властного. Недаром уже в наши дни такой православный полемист, как Никита Струве, предлагал признать Франциска святым, чтимым также и Русской Православной Церковью; предложение это, во всяком случае, представляет собой характерный историко-культурный факт.

Если Франциск не является лицом, официально «прославленным» Русской Православной Церковью, то он вне всякого сомнения — один из неофициальных небесных заступников русской литературы.

Сергей Аверинцев: «Цветики милые братца Франциска» — итальянский католицизм русскими глазами.

Автор более 800 научных публикаций, в том числе:

Монографии

  1. Плутарх и античная биография. К вопросу о месте классика жанра в истории жанра. — М.: Наука, 1973. — 278 с.
  2. Поэтика ранневизантийской литературы. — М.: Наука, 1977. — 320 с.
  3. Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. — М.: Наука, 1986. — 255 с. В соавторстве с М. Л. Гаспаровым.
  4. «Скворешниц вольных гражданин…». Вячеслав Иванов: путь поэта между мирами. — СПб.: Алетейя, 2001. — 176 с.

Сборники статей

  1. Аверинцев С. С. Религия и культура. Tenafly, NJ, Эрмитаж, — 144 с.
  2. Аверинцев С. С. Попытки объясниться: Беседы о культуре. — М.: Правда, 1988.
  3. Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. — М.: Языки русской культуры, 1996. — 447 с.
  4. Аверинцев С. С. Поэты. — М.: Языки русской культуры, 1996. — 364 с.
  5. Аверинцев С. С., Франк-Каменецкий И. Г., Фрейденберг О. М. От слова к смыслу: Проблемы тропогенеза. — М.: УРСС, 2001.
  6. Аверинцев С. С. София-Логос. — Киев: Дух и Литера, 2000. — 912 с.
  7. Аверинцев С. С. Образ Античности. — СПб.: Азбука-классика, 2004. — 480 с.
  8. Аверинцев С. С. Другой Рим. — СПб.: Амфора, 2005. — 368 с.
  9. Аверинцев С. С. Связь времён. — Киев: Дух и Литера, 2005. — 448 с.

Переводы

  • Плутарх. Лукулл // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. — М.,1963. — Т. 2.
  • Тимей (Платон) и Критий (Платон) / Перевод С. Аверинцева // Платон. Собр. соч. в 4-х томах. — М.: Мысль, 1994. — Т. 3. (впервые опубликован в 1965 году)
  • Каллимах. Гимны // Александрийская поэзия. — М., 1972. — С. 101—129. (Библиотека античной литературы)
  • Книга Иова // Поэзия и проза Древнего Востока. — М., 1974. — С. 563—625. (Библиотека всемирной литературы).
  • Плутарх. Наставления в государственных делах // Плутарх. Избранное. — М., 1983. — С. 583—626.
  • Гессе Г. Паломничество в страну Востока.
  • От берегов Босфора до берегов Евфрата. — М.: Наука, 1987. — 480 с.
    • Многоценная жемчужина. Литературное творчество сирийцев, коптов и ромеев в 1 тыс. н. э. — М., Ладомир. 1994. (2-е изд.; есть позднейшие переиздания)
  • Переводы: Евангелие от Матфея. Евангелие от Марка. Евангелие от Луки. Книга Иова. Псалмы Давидовы. — Киев: Дух и Литера, 2004.

Сочинения [21]

  • Аверинцев С. Бахтин и русское отношение к смеху // От мифа к литературе: Сб. в честь 75-летия Е. М. Мелетинского . — М., 1993. — С. 341—345.
  • Аверинцев С. Христианский аристотелизм как внутренняя форма западной традиции и проблемы современной России // Риторика и истоки европейской культурной традиции. — М., 1996. — стб. 319—329, 347—367.
  • Аверинцев C.Риторика как подход к обобщению действительности // Поэтика древнегреческой литературы. — М.: Наука, 1981. — С. 15-46.
  • Аверинцев С. Миссионер для племени интеллигентов.
  • Аверинцев С. Судьбы европейской культурной традиции в эпоху перехода от Античности к Средневековью // Из истории культуры Средних веков и Возрождения. — М.: Наука, 1976. — С. 17—64.
  • Аверинцев С. Истоки и развитие раннехристианской литературы.
  • Аверинцев С.Византийский культурный тип и православная духовность : Некоторые наблюдения // Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. — СПб.: Азбука-классика, 2004. — С. 426—444.
  • Аверинцев С.Золото в системе символов ранневизантийской культуры // Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. — СПб.: Азбука-классика, 2004. — С. 404—425.
  • Аверинцев С.Авторство и авторитет // Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. — М., 1994. — С. 105—125.
  • Аверинцев С.Символ // Аверинцев С. С. София-Логос : Словарь. — 2-е изд., испр. — Киев: Дух i Літера, 2001. — С. 155—161.
  • Аверинцев С.К истолкованию символики мифа о Эдипе // Античность и современность. — М., 1972. — С. 90-102.
  • Аверинцев С.Два рождения европейского рационализма // Вопросы философии. — 1989. — № 3. — С. 3-13.
  • Аверинцев C.Бахтин, смех, христианская культура // М. М. Бахтин как философ. — М.: Наука, 1992. — С. 7-19.
  • Аверинцев С. С.Добрый Плутарх рассказывает о героях, или счастливый брак биографического жанра и моральной философии // Плутарх.Сравнительные жизнеописания в двух томах. — М., 1994. — Т. 1. — C. 637—653.
  • Аверинцев С.Историческая подвижность категории жанра: опыт периодизации // Историческая поэтика : Итоги и перспективы изучения. — М.: Наука, 1986. — С. 104—116.
  • Аверинцев С. С. Заметки к будущей классификации типов символа // Проблемы изучения культурного наследия. — М. 1985.
  • Аверинцев С. С. Символика раннего Средневековья (К постановке вопроса)
  • Аверинцев С. С.Эсхатология // Новая философская энциклопедия / Ин-т философии РАН; Нац. обществ.-науч. фонд; Предс. научно-ред. совета В. С. Стёпин, заместители предс.: А. А. Гусейнов, Г. Ю. Семигин, уч. секр. А. П. Огурцов. — 2-е изд., испр. и допол. — М. : Мысль, 2010. — ISBN 978-5-244-01115-9.

Проповеди

  • Аверинцев С. С.Слово после вечерни в праздник Преображения Господня в храме Успения Пресвятой Богородицы в Печатниках, 18 августа, 1995 г.
  • Аверинцев С. С.О благодарности. О злых виноградарях
  • Аверинцев С. С.Воскресение — это сердце нашей веры. Отрывок из проповеди
  • Аверинцев С. С.Последняя проповедь Сергея Сергеевича Аверинцева в СФИ (Свято-Филаретовском православно-христианском Институте)
  • Аверинцев С. С.Проповеди в храме Успения пресвятой Богородицы в Печатниках и в СФИ (Свято-Филаретовском православно-христианском Институте)

Благовещение

Сергей Аверинцев

Вода, отстаиваясь, отдает
осадок дну, и глубина яснеет.

Меж голых, дочиста отмытых стен,
где глинян пол и низок свод; в затворе
меж четырех углов, где отстоялась
такая тишина, что каждой вещи
возвращена существенность: где камень
воистину есть камень, в очаге
огонь — воистину огонь, в бадье
вода — воистину вода, и в ней
есть память бездны, осененной Духом,—

а больше взгляд не сыщет ничего,—

меж голых стен, меж четырех углов
стоит недвижно на молитве Дева.

Отказ всему, что — плоть и кровь; предел
теченью помыслов. Должны умолкнуть
земные чувства. Видеть и внимать,
вкушать, и обонять, и осязать
единое, в изменчивости дней
неизменяемое: верность Бога.

Стоит недвижно Дева, покрывалом
поникнувшее утаив лицо,
сокрыв от мира — взор и мир — от взора;
вся сила жизни собрана в уме,
и собран целый ум в едином слове
молитвы.
Как бы страшно стало нам,
когда бы прикоснулись мы к такой
сосредоточенности, ни на миг
не позволяющей уму развлечься.
Нам показалось бы, что этот свет
есть смерть. Кто видел Бога, тот умрет,—
закон для персти.
Праотец людей,
вкусив и яд греха, и стыд греха,
еще в Раю искал укрыть себя,
поставить Рай между собой и Богом,
творенье Бога превратив в оплот
противу Бога, извращая смысл
подаренного чувствам: видеть все —
предлог, чтобы не видеть, слышать все —
предлог, чтобы не слышать; и рассудок
сменяет помысл помыслом, страшась
остановиться.
Всуе мудрецы
об адамантовых учили гранях,
о стенах из огня, о кривизне
пространства: тот незнаемый предел,
что отделяет ум земной от Бога,
есть наше невнимание. Когда б
нам захотеть всей волею — тотчас
открылось бы, как близок Бог. Едва
достанет места преклонить колена.

Но кто же стерпит, вопрошал пророк,
пылание огня? Кто стерпит жар
сосредоточенности? Неповинный,
сказал пророк. — Но и сама невинность
с усилием на эту крутизну
подъемлется.
Внимание к тому,
что плоти недоступно, есть для плоти
подобье смерти. Мысль пригвождена,
и распят ум земной; и это — крест
внимания. Вся жизнь заключена
в единой точке, словно в жгучей искре,
все в сердце собрано, и жизнь к нему
отхлынула. От побелевших пальцев,
от целого телесного состава
жизнь отошла — и перешла в молитву.

Колодезь Божий. Сдержана струя,
и воды отстоялись. Чистота
начальная: до дна прозрачна глубь.

И совершилось то, что совершилось:

меж голых стен, меж четырех углов
явился, затворенную без звука
минуя дверь и словно проступив
в пространстве нашем из иных глубин
непредставимых, волей дав себя
увидеть,— тот, чье имя: Божья сила.

Кто изъяснял пророку счет времен
на бреге Тигра, в огненном явясь
подобии. Кто к старцу говорил,
у жертвенника стоя. Божья сила.

Он видим был — в пространстве,
но пространству
давая меру, как отвес и ось,
неся в себе самом уставы те,
что движут звездами. Он видим был
меж голых стен, меж четырех углов,
как бы живой кристалл иль столп огня.
И слово власти было на устах,
неотвратимое. И власть была
в движенье рук, запечатлевшем слово.

Он говорил. Он обращался к Ней.

Учтивость неба: он Ее назвал
по имени. Он окликал Ее
тем именем земным, которым мать
Ее звала, лелея в колыбели:
Мария! Так, как мы Ее зовем
в молитвах: благодатная Мария!

Но странен слуху был той речи звук:
не лепет губ, и языка, и неба,
в котором столько влажности, не выдох
из глуби легких, кровяным теплом
согретых, и не шум из недр гортани,—
но так, как будто свет заговорил;
звучание без плоти и без крови,
легчайшее, каким звезда звезду
могла б окликнуть: «Радуйся, Мария

Звучала речь, как бы поющий свет:

«О, Благодатная — Господь с Тобою —
между женами Ты благословенна…»

Учтивость неба? Ум, осиль: Того,
Кто создал небеса. Коль эта весть
правдива, через Вестника Творец
приветствует творение. Ужель
вернулось время на заре времен
неоскверненной: миг, когда судил
Создатель о земле Своей: «добро
зело
»,— и ликовали звезды? Где ж
проклятие земле? Где, Дочерь Евы?

И все легло на острие меча.

О, лезвие, что пронизало разум
до сердцевины. Ты, что призвана:
как знать, что это не соблазн? Как знать,
что это не зиянье древней бездны
безумит мысль? Что это не глумленье
из-за пределов мира, из-за грани
последнего запрета?
Сколько дев
языческих, в чьем девстве — пустота
безлюбия, на горделивых башнях
заждались гостя звездного, чтоб он
согрел их холод, женскую смесив
с огнем небесным кровь: из века в век
сидели по затворам Вавилона
служанки злого таинства, невесты
небытия; и молвилась молва
о высотах Ермонских, где сходили
для странных браков к дочерям людей
во славе неземные женихи,
премудрые,— и покарал потоп
их древний грех.
Но здесь — иная Дева,
в чьей чистоте — вся ревность всех пророков
Израиля, вся ярость Илии,
расторгнувшая сеть Астарты; Дева,
возросшая под заповедью той,
что верному велит: не принимать
языческого бреда о Невесте
превознесенной. Разве не навек
отсечено запретное?
Но Вестник
уже заговорил опять, и речь
его была прозрачна, словно грань
между камней твердейшего, и так
учительно ясна, чтобы воззвать
из оторопи ум, смиряя дрожь:

«Не бойся, Мариам; Ты не должна
страшиться, ибо милость велика
Тебе от Бога».

О, не лесть: ни слова
о славе звездной: все о Боге, только
о Боге. Испытуется душа:
воистину ли веруешь, что Бог
есть Милостивый? — и дает ответ:
воистину! До самой глубины:
воистину! Из сердцевины сердца:
воистину! Как бы младенца плач,
стихает смута мыслей, и покой
нисходит. Тот, кто в Боге утвержден,
да не подвижется. О, милость, милость,
как ты тверда.
И вновь слова звучат
и ум внимает:
«Ты зачнешь во чреве,
И Сын родится от Тебя, и дашь
Ему Ты имя: Иисус — Господь
спасает».

Имя силы, что во дни
Навиновы гремело. Солнце, стань
над Гаваоном и луна — над долом
Аиалон!
«И будет Он велик,
и назовут Его правдиво Сыном
Всевышнего; и даст Ему Господь
престол Давида, пращура Его,
и воцарится Он над всем народом
избрания, и царствию Его
конца не будет».

Нет, о, нет конца
отверстой глуби света. Солнце правды,
от века чаянное, восстает
возрадовать народы; на возврат
обращена река времен, и царство
восставлено во славе, как во дни
начальные. О, слава, слава — злато
без примеси, без порчи: наконец,
о, наконец Господь в Своем дому —
хозяин, и сбываются слова
обетований. Он приходит — Тот,
чье имя чудно: Отрок, Отрасль — тонкий
росток процветший, царственный побег
от корня благородного; о Ком
порой в загадках, а порой с нежданным
дерзанием от века весть несли
сжигаемые вестью; Тот, пред Кем
в великом страхе лица сокрывают
Шестикрылатые —

Но в тишине
неимоверной ясно слышен голос
Отроковицы — ломкий звук земли
над бездной неземного; и слова
текут — студеный и прозрачный ток
трезвейшей влаги: Внятен в тишине,
меж: голых стен, меж четырех углов
вопрос:
«Как это будет, если Я
не знаю мужа?»
— Голос человека
пред крутизной всего, что с человеком
так несоизмеримо. О, зарок
стыдливости: блюдут ли небеса,
что человек блюдет? Не пощадит —
иль пощадит Незримый волю Девы
и выбор Девы? О, святой затвор
обета, в тесноте телесной жизни
хранимого; о, как он устоит
перед безмерностию, что границ
не знает? Наставляемой мольба
о наставлении: «Как —это —будет?» —

Дверь мороку закрыта. То, что Божье,
откроет только Бог. На все судил
Он времена: «Мои пути — не ваши
пути
». Господне слово твердо. Тайну
гадания не разрешат. Не тем,
кто испытует Божий мрак, себя
обманывая сами, свой ответ
безмолвию подсказывая, бездне
нашептывая,— тем, кто об ответе
всей слезной болью молит, всей своей
неразделенной волей, подается
ответ.

И Вестник говорит, и вновь
внимает Наставляемая, ум
к молчанию понудив:
«Дух Святой —
тот Огнь живой, что на заре времен
витал над бездной, из небытия
тварь воззывая, возгревая вод
глубь девственную,— снидет на Тебя;
и примет в сень Свою Тебя, укрыв
как бы покровом Скинии, крыла
Шехины простирая над Тобой,
неотлучима от Тебя, как Столп
святой — в ночи, во дни — неотлучим
был от Израиля, как слава та,
что осияла новозданный Храм
и соприсущной стала, раз один
в покой войдя,— так осенит Тебя
Всевышнего всезиждущая сила».

О, сила. Тот, чье имя — Божья сила,
учил о Силе, что для всякой силы
дает исток. Господень ли глагол
без силы будет? Сила ль изнеможет
перед немыслимым, как наша мысль
изнемогает?
Длилось, длилось слово
учительное Вестника — и вот
что чудно было:
ангельская речь—
как бы не речь, а луч, как бы звезда,
глаголющая — что же возвещала
она теперь? Какой брала пример
для проповеди? Чудо — о, но чудо
житейское; для слуха Девы — весть
семейная, как искони ведется
между людьми, в стесненной теплоте
плотского, родового бытия,
где жены в участи замужней ждут
рождения дитяти, где неплодным
лишь слезы уготованы. И Дева
семейной вести в ангельских устах
внимала — делу силы Божьей.

«Вот
Елисавета, сродница Твоя,
бесплодной нарицаемая, сына
в преклонных летах зачала; и месяц
уже шестой ее надеждам».

Знак
так близок для Внимающей, да будет
Ей легче видеть: как для Бога все
возможно — и другое: как примера
смирение — той старицы стыдливо
таимая, в укроме тишины
лелеемая радость — гонит прочь
все призраки, все тени, все подобья
соблазна древнего. Недоуменье
ушло, и твердо стало сердце, словно
Господней силой огражденный град.

И совершилось то, что совершилось:

как бы свидетель правомочный, Вестник
внимал, внимали небеса небес,
внимала преисподняя, когда
слова сумела выговорить Дева
единственные, что звучат, вовеки
не умолкая, через тьму времен
глухонемую:
«Се, Раба Господня;
да будет Мне по слову Твоему
».

Родился 10 декабря 1937 года в Москве. Сын биолога Сергея Васильевича Аверинцева (1875—1957) и Натальи Васильевны Аверинцевой. Всю свою молодость С. С. Аверинцев прожил в одной комнате коммунальной квартиры, где ютилось ещё тринадцать семей. Отец С. С. Аверинцева — человек широко образованный, любил музыку, литературу и поэзию, декламировал Горация на латыни и много внимания уделял своему сыну. С. С. Аверинцев писал: «Мой отец вообще пришёл из XIX века, он родился в 1875 году, и это сразу дало мне в детстве, без особых усилий с моей стороны, чувство истории — XIX век был совсем недавно» [14] .

Окончил кафедру классической филологии филологического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова (1961, дипломная работа «Принципы построения биографии у Плутарха»). В 1967 году защитил кандидатскую диссертацию по филологии («Плутарх и античная биография: к вопросу о месте классика жанра в истории жанра»; научный руководитель — С. И. Радциг), в 1979 году — докторскую («Поэтика ранневизантийской литературы»).

После окончания аспирантуры работал научным редактором в издательстве «Мысль» (1964—1966), затем — младшим научным сотрудником в Государственном институте искусствознания (1966—1971). В 1969—1972 годах читал на историческом факультете МГУ пользовавшийся большой популярностью курс по византийской эстетике. Член редакционной коллегии серии книг «Библиотека античной литературы», выпущенной издательством «Художественная литература» [5] .

В 1971—1991 годах — старший научный сотрудник ИМЛИ имени М. Горького АН СССР, в 1981—1991 годах заведовал сектором истории античной литературы [5] .

В 1989—1994 годах — профессор кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ [5] ; в 1992—2004 годах — заведующий отделом христианской культуры Института мировой культуры МГУ [5] .

В 1992—1994 годах — главный научный сотрудник Института высших гуманитарных исследований им. Е. М. Мелетинского РГГУ [5] .

С 1994 года — профессор Института славистики Венского университета [5] . Был постоянным прихожанином Свято-Николаевского собора в Вене [15] .

В 1998 году присвоено звание почётного профессора Киево-Могилянской академии.

Аспирантом женился на выпускнице филологического факультета Наталье Петровне Зембатовой-Аверинцевой (род. 1939) [16] [17] , которую привёл к своей маме всё в ту же комнату.. Этот брак длился всю жизнь Аверинцева, а каков он был, Сергей Сергеевич незадолго до кончины сказал сам в интервью, отвечая на вопрос, считает ли он себя счастливым человеком. Перечислив несколько причин, по которым он считает свою жизнь очень счастливой, сказал: «Я счастливый человек ещё и потому, что адресат моих юношеских стихов и самых последних — один и тот же» [18] .

В мае 2003 года в Риме во время конференции «Италия и Петербург» перенёс обширный инфаркт, после которого в течение почти десяти месяцев находился в коме. Незадолго до его кончины епископ Венский Иларион (Алфеев) совершил над ним таинство Елеосвящения [15] .

Скончался 21 февраля 2004 года в Вене (Австрия) [4] .

24 февраля в Венском Свято-Николаевском кафедральном соборе совершена торжественная панихида по С. С. Аверинцеву, которую совершал епископ Венский и Австрийский Иларион в сослужении настоятеля Собора протоиерея Владимира Тыщука и клирика собора иерея Радослава Ритича [15] .

Согласно завещанию, похоронен рядом с родителями в Москве на Даниловском кладбище [19] ; надпись на могильной плите: «Сергей Аверинцев, чтец».

Благовещение

Вода, отстаиваясь, отдает
осадок дну, и глубина яснеет.

Меж голых, дочиста отмытых стен,
где глинян пол и низок свод; в затворе
меж четырех углов, где отстоялась
такая тишина, что каждой вещи
возвращена существенность: где камень
воистину есть камень, в очаге
огонь – воистину огонь, в бадье
вода – воистину вода, и в ней
есть память бездны, осененной Духом,–

а больше взгляд не сыщет ничего,–

меж голых стен, меж четырех углов
стоит недвижно на молитве Дева.
Отказ всему, что – плоть и кровь; предел
теченью помыслов. Должны умолкнуть
земные чувства. Видеть и внимать,
вкушать, и обонять, и осязать
единое, в изменчивости дней
неизменяемое: верность Бога.

Стоит недвижно Дева, покрывалом
поникнувшее утаив лицо,
сокрыв от мира – взор, и мир – от взора;
вся сила жизни собрана в уме,
и собран целый ум в едином слове
молитвы.
Как бы страшно стало нам,
когда бы прикоснулись мы к такой
сосредоточенности, ни на миг
не позволяющей уму развлечься.
Нам показалось бы, что этот свет
есть смерть. Кто видел Бога, тот умрет,–
закон для персти.
Праотец людей,
вкусив и яд греха, и стыд греха,
еще в Раю искал укрыть себя,
поставить Рай между собой и Богом,
творенье Бога превратив в оплот
противу Бога, извращая смысл
подаренного чувствам: видеть все –
предлог, чтобы не видеть, слышать все –
предлог, чтобы не слышать; и рассудок
сменяет помысл помыслом, страшась
остановиться.
Всуе мудрецы
об адамантовых учили гранях,
о стенах из огня, о кривизне
пространства: тот незнаемый предел,
что отделяет ум земной от Бога,
есть наше невнимание. Когда б
нам захотеть всей волею – тотчас
открылось бы, как близок Бог. Едва
достанет места преклонить колена.

Но кто же стерпит, вопрошал пророк,
пылание огня? Кто стерпит жар
сосредоточенности? Неповинный,
сказал пророк. Но и сама невинность
с усилием на эту крутизну
подъемлется.
Внимание к тому,
что плоти недоступно, есть для плоти
подобье смерти. Мысль пригвождена,
и распят ум земной; и это – крест
внимания. Вся жизнь заключена
в единой точке словно в жгучей искре,
все в сердце собрано, и жизнь к нему
отхлынула. От побелевших пальцев,
от целого телесного состава
жизнь отошла – и перешла в молитву.

Колодезь Божий. Сдержана струя,
и воды отстоялись. Чистота
начальная: до дна прозрачна глубь.
И совершилось то, что совершилось:

меж голых стен, меж четырех углов
явился, затворенную без звука
минуя дверь и словно проступив
в пространстве нашем из иных глубин,
непредставимых, волей дав себя
увидеть,– тот, чье имя: Божья сила.
Кто изъяснял пророку счет времен
на бреге Тигра, в огненном явясь
подобии. Кто к старцу говорил,
у жертвенника стоя. Божья сила.

Он видим был – в пространстве, но пространству
давая меру, как отвес и ось,
неся в себе самом уставы те,
что движут звездами. Он видим был
меж голых стен, меж четырех углов,
как бы живой кристалл иль столп огня.
И слово власти было на устах,
неотвратимое. И власть была
в движенье рук, запечатлевшем слово.

Он говорил. Он обращался к Ней.

Учтивость неба: он Ее назвал
по имени. Он окликал Ее
тем именем земным, которым мать
Ее звала, лелея в колыбели:
Мария! Так, как мы Ее зовем
в молитвах: Благодатная Мария!

Но странен слуху был той речи звук:
не лепет губ, и языка, и неба,
в котором столько влажности, не выдох
из глуби легких, кровяным теплом
согретых, и не шум из недр гортани,–
но так, как будто свет заговорил;
звучание без плоти и без крови,
легчайшее, каким звезда звезду
могла б окликнуть: «Радуйся, Мария!»

Звучала речь, как бы поющий свет:

«О, Благодатная – Господь с Тобою –
между женами Ты благословенна –»

Учтивость неба? Ум, осиль: Того,
Кто создал небеса. Коль эта весть
правдива, через Вестника Творец
приветствует творение. Ужель
вернулось время на заре времен
неоскверненной: миг, когда судил
Создатель о земле Своей: «Добро
зело»,– и ликовали звезды? Где ж
проклятие земле? Где, дочерь Евы?
И все легло на острие меча.

О, лезвие, что пронизало разум до
сердцевины. Ты, что призвана:
как знать, что это не соблазн? Как знать,
что это не зиянье древней бездны
безумит мысль? Что это не глумленье
из-за пределов мира, из-за грани
последнего запрета?
Сколько дев
языческих, в чьем девстве – пустота
безлюбия, на горделивых башнях
заждались гостя звездного, чтоб он
согрел их холод, женскую смесив
с огнем небесным кровь; из века в век
сидели по затворам Вавилона
служанки злого таинства, невесты
небытия; и молвилась молва
о высотах Ермонских, где сходили
для странных браков к дочерям людей
во славе неземные женихи,
премудрые,– и покарал потоп
их древний грех.
Но здесь – иная Дева,
в чьей чистоте – вся ревность всех пророков
Израиля, вся ярость Илии,
расторгнувшая сеть Астарты; Дева,
возросшая под заповедью той,
что верному велит: не принимать
языческого бреда о Невесте
превознесенной. Разве не навек
отсечено запретное?
Но Вестник
уже заговорил опять, и речь
его была прозрачна, словно грань
между камней твердейшего, и так
учительно ясна, чтобы воззвать
из оторопи ум, смиряя дрожь:
«Не бойся, Мариам; Ты не должна
страшиться, ибо милость велика
Тебе от Бога».

О, не лесть: ни слова
о славе звездной: все о Боге, только
о Боге. Испытуется душа:
воистину ли веруешь, что Бог
есть Милостивый? – и дает ответ:
воистину! До самой глубины:
воистину! Из сердцевины сердца:
воистину! Как бы младенца плач,
стихает смута мыслей, и покой
нисходит. Тот, кто в Боге утвержден,
да не подвижется. О, милость, милость,
как ты тверда.
И вновь слова звучат
и ум внимает:
«Ты зачнешь во чреве,
И Сын родится от Тебя, и дашь
Ему Ты имя: Иисус – Господь
спасает».
Имя силы, что во дни
Навиновы гремело. Солнце, стань
над Гаваоном и луна – над долом
Аиалон!
«И будет Он велик,
и назовут Его правдиво Сыном
Всевышнего; и даст Ему Господь
престол Давида, пращура Его,
и воцарится Он над всем народом
избрания, и царствию Его
конца не будет».

Нет, о, нет конца
отверстой глуби света. Солнце правды,
от века чаянное, восстает
возрадовать народы; на возврат
обращена река времен, и царство
восстановлено во славе, как во дни
начальные. О, слава, слава – злато
без примеси, без порчи: наконец,
о, наконец Господь в Своем дому –
хозяин, и сбываются слова
обетований. Он приходит – Тот,
чье имя чудно: Отрок, Отрасль – тонкий
росток процветший, царственный побег
от корня благородного; о Ком
порой в загадках, а порой с нежданным
дерзанием от века весть несли
сжигаемые вестью; Тот, пред Кем
в великом страхе лица сокрывают
Шестикрылатые –

Что в данное время с делом Влада Бахова

Реально же дело с момента обнаружение останков тела не сдвинулось с мертвой точки. То есть несмотря на давление общественности, контроля со стороны губернатора и главы СК ничего не происходит. Весной 2020 года этим делом занялись в организации «Мемориал». Правозащитники сразу начали помощь по нескольким направлениям.

В этой организации взяли нового опытного юриста, с опытом работы следователя. Проверка показала, что следствие фактически не ведется. Так бывает в случаях с незаконными действиями работником правоохранительных органов. Эта информация подтвердила то, что и ранее всем было видно и понятно.

Уже в декабре 2020 года в «Мемориале» сделают важный шаг — обратятся в ЕСПЧ. Там, конечно не найдут виноватых, но европейский суд сможет дать оценку действиям правоохранительных органов. То есть реально ли они прикладываются старания для расследования или это видимость. Тогда дело получит новый виток.

Пока же создается видимость, что кто-то старается следствие «успокоить» и остановить, хотя сообщалось о скором закрытии дела. Возможно это так и есть и кому-то выгодно чтобы время прошло и все успокоились. Не секрет, что в деле есть дети влиятельных силовиков.

Научная деятельность

Совмещая пристальный интерес к тексту с универсальной эрудицией и литературно-критической аналитичностью, исследовал различные пласты европейской, в том числе христианской, культуры — от античности до современности, сделав ряд оригинальных историко-литературных и теоретических открытий (статьи «Филология» в « Краткой литературной энциклопедии », т. 7, М., 1972; «Новый Завет», «Теизм», «Теократия», «Христианство», «Эсхатология» и мн. др. в « Философской энциклопедии », тт. 4, 5, М., 1967, 1970; «Архетипы», «Христианство» и др. в энциклопедии « Мифы народов мира », М., 1987—1988; монография «Поэтика ранневизантийской литературы», 1977, защищена в качестве докторской диссертации; многочисленные статьи, посвящённые греческой, латинской и ближневосточной словесности и эстетике); переводы древних (в том числе византийских, латинских и сирийских) и современных авторов (в основном с немецкого языка — Фридриха Гёльдерлина , Германа Гессе , Георга Тракля ), статьи в энциклопедиях и научных изданиях об Освальде Шпенглере , Жаке Маритене , Карле Густаве Юнге и Йохане Хёйзинге , главы в коллективных трудах «История Византии», «История всемирной литературы» и др., концептуальные статьи-обзоры «На перекрёстке литературных традиций», 1973 .

В острой полемике «неославянофилов» и «неозападников» отвергал крайности обеих позиций, выдвигая, в своеобразном наследовании учению Августина Блаженного , тезис о будущем христианстве как нравственном сопротивлении меньшинства . Имел особое пристрастие к Честертону .

Писал также религиозные стихи. «Основа поэзии Аверинцева — неколебимость Божьего слова и неприкосновенность непостижимых разумом тайн» ( Вольфганг Казак ).

Читать еще:  Хамид Карзай попросил пакистанских улемов пожалеть Афганистан
Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector